Великие голодранцы

Биленко Андрей Петрович

На основную страницу      Фотогалерея     Письма из Америки   Письма из Израиля  Стихи и песни

От издателя (сына).

   Эту краткую повесть о своей жизни написал будучи на пенсии мой отец Биленко  Андрей Петрович, скромный труженик и многие годы после его смерти я не подозревал о ее существовании.  Умер отец в 1990 г. Только в 2004 г., после смерти матери, рукопись попала в мои руки и я решил ее издать. Ведь даже в жизни любого ничем не выдающегося человека встречается много интересного не только для родных и близких ему людей, но и для незнакомых с ним людей √ ведь он был свидетелем великих исторических событий в жизни нашего народа (коллективизация, голодомор, война, послевоенное строительство).
      После того, как я набрал и откорректировал книгу отца, мне захотелось дополнить ее  любыми материалами, которые я смогу собрать, (фотографиями и архивными материалами), чтобы добавить дополнительные штрихи к портрету отца и того времени. В частности, кроме фотографий его родителей, его самого, его друзей, жены (моей матери) и ее родни, а также его братьев, сестер и их потомков, которые я поместил в этой книге, я собрал информацию об его односельчанах (земляках), которые оставили свой след в истории того времени. Возможно, что отец видел их или даже был с ними знаком.  Несомненно, самый известный из его земляков √ это атаман Нестор Махно. Я счел необходимым поместить ряд материалов об этом несомненно талантливом полководце, тем более, что родился и  воевал он в районе, в котором родился и провел детство мой отец, в 1918-1922 г.г. В эти годы отцу моему было соответственно 2-6 лет и поэтому описать гражданскую войну в их селе он, несомненно, не мог.
   Аналогично дополнил я книгу архивными материалами о Петсамо √ Киркенесской операции по освобождению Советского Заполярья, в частности Кольского полуострова, т.к. отец принимал участие в обороне Заполярья в эти годы, но, опять же, как рядовой офицер и не мог знать и видеть всю масштабность этих событий в целом.

  Анатолий Андреевич Биленко.
 
 
 

Часть I. Великие голодранцы.
Оглавление.                                               1
Предисловие                                               3
Отец.                                                     5
Мать.                                                     9
Братья, сестры и их потомство.                           13
Детство и юность                                         17
Годы учебы в авиаучилище.                                23
Служба накануне войны                                    36
Так началась война                                       43
Военные годы                                             45
Контузия                                                 71
На Карельском фронте                                     74
После демобилизации                                      78

Часть II. Приложения.                                    81
Приложение 1. Фотоархив.
Приложение 2. О полководце Несторе Махно.
Приложение 3.  Бои за Дибривку.
Приложение 4. Односельчанин Федор Щусь.
Приложение 5. Петсамо-Киркенесская операция.
 

Предисловие.

   Старые раны заговорили, здоровье шалит,  в итоге я вынужден был оставить работу. Размышляя на досуге и анализируя прожитые годы в бурную эпоху, я решил установить родословную своей фамилии. Этому способствовали также целый ряд статей, печатавшихся в газетах о традициях, переходящих из поколения в поколение.
    Не имея даже малейшего литературного опыта, а также не располагая какими √ либо архивными данными, задача предстоит не из легких. Сложность заключается еще и в том, что родителей моих, которые могли бы что-либо сообщить ╚о преданьях старины глубокой╩, уже давно нет в живых. Ушли в небытие и старшие братья и сестры, т.к. я являюсь предпоследним из 10 братьев и сестер.
     Необходимо учесть также то обстоятельство, что я по окончании 7 классов начальной школы в 1934 г. уехал из дома в г.Сталино на заработки и больше не возвращался в родной дом, за исключением кратковременных приездов в отпуск. Ввиду этого я плохо знаю наклонности и характер братьев и сестер, мнение о каждом из них сложилось в детском возрасте и, возможно, неправильное. Однако общее представление будет иметь каждый, кто прочтет настоящую писанину.
       Возможно кое-где допущены неточности с годами рождений и другими датами, но это будут небольшие искажения фактов, которыми в конечном итоге можно пренебречь.

       В нашем роду не существовало традиций отмечать дни рождения и другие знаменательные даты, преподносить друг √ другу подарки и говорить любезности.
      Это объяснялось не только низким уровнем сознательности но и низкими материальными возможностями. Мы никогда не устраивали елку к Новому Году, но, несмотря на это, семья была дружная, уважали друг √ друга и, в особенности, родителей.
    Документов, записей о родословной семьи Биленко также никаких нет, т.к. грамотность всей семьи была такова, что могли только прочесть и расписаться.
      Высшим моральным кодексом принципом, внушаемым родителями, были богобоязнь и чувство совести перед людьми (соседями).
     В деле религиозного воспитания семьи первенство принадлежало маме. Она была сильно набожной, верила в загробную жизнь и  старалась заработать на лучшую жизнь на том свете, путем мучений на этом свете. Мама верила в существование ведьм, черта соблазнителя, домовых и в другие выдумки. Она ночами рассказывала всяческие страшные истории, при чем ссылалась на  людей, которых она знала √ что именно с ними происходили эти истории. Позже, когда я познакомился с литературой, я многие ее истории находил у Гоголя в ╚Вечерах на хуторе близ Диканьки╩. При этом я задумывался над вопросом: знала ли она происхождении этих историй. Мне кажется, что она этого не знала, т.к. сама она была неграмотная и не читала их.
        Помню такой случай. Отец часто шутил с нами, особенно с самыми младшими. Младше меня был еще брат Петр. И вот как-то за обедом, когда были все в сборе, отец, обращаясь ко всем, говорит:
- Сейчас пост, скоромное есть нельзя. Однако кто-то из вас съел все вершки с отстоявшегося молока. Прошу сознаться и покаяться перед богом, т.к. бог видел и знает. Кто это сделал.
И обращаясь к самому младшему сыну Петру, которому было лет 5-6 спрашивает:
- Это не ты сделал? На что Петр ответил Отцу:
- Что он видел? Повылазило ему.
Отец рассмеялся, а мать побила сына за то, что он так сказал про бога.
  Такое воспитание в духе богобоязни имело и свои положительные результаты, т.к. каждого из нас сдерживало от плохих поступков, и надо сказать не только действий, а даже и помыслов, т.к. было внушено каждому, что ╚бог не теля, баче Ё вЁдтЁля■. Т.е. с высоты своего положения он видит и знает все, где, когда  и что делается.
 Я часто задумывался над тем, как все таки бог видит и знает все, ведь я, делая что либо не богоугодное закрывался в чулан, укрывался одеялом, говорил шепотом, а он все равно все видел и слышал.  У нас в семье было четко определено, что можно делать и говорить, и что нельзя √ это был неписаный закон и никем не утвержденный моральный кодекс поведения. И он каждым из нас строго выполнялся, хотя внешне казалось, что он никем не контролировался. Мнение окружающих ложилось тяжелым бременем на всю семью, если один из ее членов делал  нехороший поступок и это каким-то образом быстро разносилось на десятки километров вокруг, в другие села и хутора. Такая семья с плохой славой обречена на одиночество.
      Женить сына или выдать замуж дочь при дурной славе было практически невозможно. Наша семья была с хорошей репутацией, поэтому пять взрослых дочерей не задерживаясь, по достижении требуемого возраста, немедленно выходили замуж. И спрос значительно превышал предложение, не смотря на то, что мои сестры не были красавицами. Не было так же недостатка и в невестах для сынов. Интересна такая деталь, что для женитьбы необходимо было молодым встречаться не менее трех лет, т.е. больше, чем рабочий стаж для поступления в ВУЗ. Причем в момент предсвадебного ухаживания друг за другом молодые люди спали и вместе проводили все свое свободное время. Однако никто не нарушал границы запрета и приличия. Если все же случалось из тысячи один случай, то об этом знали в округе 500 км, а девушка, с которой случился такой грех чаще всего кончала с собой из-за позора или уходила за тридевять земель из дома.
         В дальнейшем менялся образ жизни простых людей, ввиду изменения общественного строя и повышения их культурного уровня. Новый строй открыл трудящимся широчайший доступ к знаниям, к богатствам духовной культуры, вместе с тем изменился и образ мышления, а следовательно, отсюда исчезла из сознания людей вера в бога, черта и дьявола.
       Что касается моего рассказа о похождениях в военный период и непосредственного участие в войне, то я должен предупредить, что мой рассказ не является документальным историческим повествованием, т.к. я будучи механиком самолета, техником звена или даже старшим техником авиаэскадрильи, не принимал участия в совещаниях, когда ставились  какие-либо боевые задачи полку или даже эскадрилье. Не присутствовал даже на разборах выполненных заданий, не пользовался также архивными документами. Поэтому я не могу претендовать на точность времени, а иногда и места где происходили эти события. Но в памяти они запали надолго.
     Задачей технического состава полка всю войну было бесперебойное обеспечение работы самолетов и моторов, если учесть, что на войне по самолетам еще и стреляли, то механики полка работали не только по обслуживанию полетов, но и по восстановлению подбитых самолетов. Короче говоря работали по меньшей мере 25 часов в сутки. Я знаю, что каждое воинское подразделение писало историю своей части. Для этого поручалось определенной группе лиц отражать все события, происходящие с ее участием. Такая история писалась и в нашем полку, однако я к этому не имел отношения, т.к. в сутках только 24 часа. Я безусловно не имею морального права делать выводы из многих событий военного времени, т.к. выводы могут быть неверными исходя из узкого круга событий происходивших вокруг меня. То есть я описал то, что преломилось сквозь призму моего сознания, сознания очевидца √ маленького человека.

    Многое в моей памяти изменилось после контузии в ноябре 1942 г. Все события и факты происходившие до контузии я и сейчас точно вижу и хорошо помню. В детстве и сейчас я очень любил стихи (поэзию), мне ничего не стоило выучить любое самое длинное стихотворение и я помню  те стихотворения, которые учил еще в дошкольном возрасте и в начальных классах. После контузии с потерей памяти у меня был период восстановления памяти, с декабря 1942 г. по июнь 1944 г. Этот период я или ничего не помню или помню очень смутно события этого времени. Безусловно √ память необходимо тренировать. После демобилизации из армии, волей судьбы мне пришлось работать в угольной промышленности и иметь дело с расчетами, цифрами и целым рядом событий, которые необходимо было помнить и о них обстоятельно докладывать вышестоящему начальству. И в этом деле я хорошо преуспевал. Кроме того, я учился год на курсах по планированию при ДПИ, организованных Минуглепромом СССР. Два года учился в районной партийной школе и два года на курсах инженеров √ экономистов, организованных Харьковским институтом инженеров экономистов при ДПИ. Всю эту учебу я сдавал на хорошо и отлично.
       За всю свою жизнь человек очень много может совершить неверных жизненных ходов, как говорится во вред себе. Много таких случаев было и в моей жизни. Мудрость приходит только с годами. В июне 1942 г. в наш полк приехал из Москвы один полковник. Просмотрев все наши личные дела, он отобрал из всех 3 человека, в том числе и меня, для учебы в академии военно-воздушных сил им. Жуковского. Несколько дней вызывал он меня к себе и уговаривал ехать учиться. Я тогда рассудил со своей колокольни: какая учеба, когда наши войска освобождают один город за другим. Говорил полковнику, что я больше пользы принесу здесь на фронте, чем в академии. Фактически у меня скорее всего зарождалась мысль, что мы не одолеем фрицев, уж больно далеко они забрались вглубь нашей страны. Вероятно, исходя из этих соображений я сделал глупость и не поехал учиться. В июне 1945 г. тоже был объявлен по частям прием в академию, однако в это время был уже большой конкурс и мне уже туда не было возможности попасть.
     Длинные зимние ночи при свете керосиновой лампы я с отцом проводил за вязаньем сетей для рыбной ловли, верш, корзин из лозы и других изделий. С того времени мне припоминается рассказ отца о родословной нашей семьи. Дед мой был потомственным крепостным крестьянином и своими корнями тянулся к запорожским козакам, которые впоследствии поселились на берегу реки Волчьей. Ныне это районное село Васильковка  близ Павлограда Днепропетровской области. Я же родословное начало беру с 1985 г., когда двадцатидвухлетним юношей Петр Игнатьевич Биленко женился на Елене Онуфриевне Слюсаренко, образовав таким образом новую семью.
    В 1908 г. отец купил у помещика Шваба 20 гектаров земли сроком на 60 лет и вместе с другими шестью крестьянами поселился на берегу реки Волчья с восточной стороны Дибровского леса. Они организовали новое поселение √ хутор Васюковка, состоящий вначале из шести дворов (Комеристые, Орловы, Мамонтовы, Биленки, Калиновские и Солоп). Впоследствии было построено еще 4 дома. Усадьба была большая 120 м длиной и 52 м в ширину. Общая площадь составляла 1.25 га. В 1931 г. при организации колхозов усадьба была ликвидирована, как и весь хутор, а жители переселились жить кто куда.

   Отец

Биленко Петр Игнатьевич родился в 1873 г. Он был мужчиной выше среднего роста, широкоплечий, имел красивые правильные черты лица, носил большую черную бороду и усы. Справедливый, строгий, но не жестокий, обладал большой силой воли. Общителеный, уживчивый с соседями. Умел читать и писать, обладал чувством юмора. Много знал мудрых народных поговорок, пословиц, шуток и прибауток. Вероисповедания он был православного, внешне поддерживал связь с церковью, однако убежденным верующим не был Ежегодно до 1932 г. по настоянию матери возил нас всех в церковь для причастия и отпущения грехов. Помню я его один откровенный рассказ. Будучи курсантом Харьковского авиационного техникума, я приезжал на летние каникулы в 1938 г. в село Б.Михайловка. Отец в лесничестве работал сторожем на бахче, где я и проводил вместе с ним свой отпуск. Жили в курене, готовили кушать на костре. Но самое главное, что меня там привлекало, так это арбузы, которые вырастали в лесу на песчаном грунте крупные и такие сладкие, что это и передать невозможно. Я очень любил проводить там время отпуска, а отцу хотелось провести время со мной. И мы с ним всегда вели задушевные разговоры, которые носили характер разговоров двух друзей разных по возрасту.
        Задолго до появления меня на свет, отец жил в селе Васильковка по соседству со служителем религиозного культа. По словам отца этот поп был грамотным и уважаемым в селе человеком и очень дружил с ним. Случалось, что они вдвоем частенько выпивали, но довольно умеренно.  И вот в такие минуты поп говорил отцу, что религия, вера в бога это чисто надуманное явление для того, чтобы легче было управлять человечеством. А человечество устроено так, что оно должно во что-либо верить.
       Поводом для наших откровенных разговоров послужили следующие обстоятельства. Случалось выпивать в великий пост или в дни, когда нельзя есть скоромное (мясное). Отец боялся или стеснялся закусывать колбасой, салом или яйцами. Поп, хорошо изучив отца, брал без всякого стеснения сало и ел, отец, естественно, стеснялся и удивлялся и тогда поп просвещал отца, само собой разумеется доверительно, чтобы это не стало достоянием гласности. Отец безусловно свято хранил эту тайну до тех пор, пока не стало данного попа.
      Несмотря на то, что отец не верил в бога, он все религиозные праздники и обычаи свято исполнял и заставлял нас, всю семью их выполнять.
      Впоследствии это откровенное признание отца в отношении неверия в бога, сыграло большую роль в моей жизни, на чем я остановлюсь позже.
         Спокойный и уравновешенный, медлительный по натуре, отец обладал магическим влиянием на других, никогда не повышал голоса ни на кого, однако в семье его безоговорочно слушались, его указания были законом для всех нас. Я не помню случая, чтобы отец когда-либо бил своих детей.
     Хозяйство отца было почти натуральным, то есть кроме основного занятия сельским хозяйством √ выращиванием зерновых и масленичных культур, семья занималась выращиванием льна и конопли. Мочили коноплю и добывали волокно, затем пряли нитки (пряжу) и ткали полотно, выбеливали его на солнце, а затем шили одежду из домотканого полотна.
     Отец держал всегда около 20 овец, которые кроме мяса давали шерсть, из которой делали бурки, катали валенки и делали другие шерстяные изделия. Сами чинили кожи и шили сапоги и другую легкую обувь. А еще из овчинных кож шили кожухи (дубленки). Все эти изделия делались исключительно для потребностей семьи, а не для рынка. Отца я помню, когда мне было семь- восемь лет √ это где-то с 1924-1925 г. Это были годы становления Советской власти после Гражданской войны. Не смотря на то, что Советская власть была установлена в 1917 г., на хуторе, где мы проживали, фактически банду Махно вылавливали еще в 1922 г. В связи с тем, что мы жили рядом с Дибровским лесом, где орудовал Махно (см. Приложение 2, прим. издателя.) в 45 км от Гуляйполя, родины Махно, мы фактически были свидетелями его деятельности. Необходимо отметить, что расположенные вокруг леса села и хутора, как-то: Большая Михайловка, Новоселовка (уличное название Шагаровка), хутора: Грушевский, Январский, Вороной, Зубкова, Малеевка, Жабуневка, Васюкова, Каменка и ряд других являлись базой для поставки людей в армию Махно. Крестьяне этих и других семей были добровольными или невольными участниками его армии, но уверенно можно сказать, что каждый второй участник был добровольцем.
        По рассказам родителей Махно начинал с того, что грабил поначалу помещиков и имения, а затем поезда и все награбленное, кроме денег и других ценностей, раздавал крестьянам близлежащих селений. Крестьяне живя в голоде и нужде, соблазнившись продуктами питания и мануфактурой, брали товары, тем самым попадая в зависимость к батьке, а впоследствии сами принимали участие в грабежах. Собственно не брать они не могли, т.к. это расценивалось как протест и могло стоить жизни.
    Отец мне рассказывал, что в 1918 г. шли сильные бои армии Махно с войсками (вартовыми)  Гетмана Скоропадского в окрестностях как раз нашего села Дибривка. (см приложение 3, прим. издателя). Однажды к нам в дом заходил по какому то делу известный махновец односельчанин Федор Щусь (см. Приложение 4, прим. издателя)- начальник контрразведки батьки.
        Те крестьяне, которые не хотели иметь дело с махновцами, при появлении последних скрывались, прятались, чтобы избежать конфликтов. На нашем хуторе Васюкова, состоящем из семи дворов, только одна семья принимала участие в банде Махно √ это Калиновский отец и его младший сын Иван. Старший сын Андрей категорически отверг предложение об участии. Когда в 1921-1922 г.г. ВЧК проводило дознание и чистку махновцев, то сам Калиновский почему-то уцелел, а сын был зверски убит ВЧК т.е. так, как когда-то махновцы расправлялись со своими жертвами.
        Остальные крестьяне этого хуторка боялись махновцев, прятались от них сами и прятали лошадей. По рассказам матери сосед Калиновский Иван два раза приводил ночами банду и грабили нашу семью- все под чистую. Родители знали, что он участник этой банды, он же оправдываясь говорил, что его заставляли силой оружия. Один махновец из соседнего хутора был раньше в хороших отношениях с моим отцом, сам он не принимал участия в ограблениях нас, а грабил где-то в другом месте. Так он отцу рассказывал, что наш сосед все время настаивал на ограблении нас и приводил сюда несколько человек незнакомых. Во время ограбления и обыска один из членов банды проговорился, что мол здесь нечего брать, а говорили, что здесь богатства много и есть чем поживиться.
    Бандиты знали, что отец недавно зарезал кабана и все время искали сало. Когда нашли, они забрали все.
              При установлении Советской власти отец получил по 2 гектара  земли на каждого члена семьи, таким образом у нас было 20 гектаров земли. Для отца это было целое богатство, и он в период с 1920 по 1930 г усиленно стремился разбогатеть √ день и ночь работал, а также заставлял всех нас трудиться начиная от семилетнего возраста. И надо сказать, что он в этом деле значительно преуспел. Завел пару лошадей, корову, пару быков, телку, двадцать √ тридцать овец, курей, уток, гусей, индюков, пчел.  Была даже молотилка и трактор ╚Фордзон╩ на шесть или семь дворов. Но в 1929-1930 г. это все накрылось. В 1931 г. отец вступил в колхоз, хотя и с большой неохотой. Как он жалел о периоде НЭПа впоследствии в 1939 г в беседе со мной. Он уже  критически оценивал обстановку и будучи сам стар, говорил: что бы я делал, если бы я был не в колхозе. Работать на физически тяжелой работе я уже не могу, а вот сторожую на колхозном огороде и мне со старухой вполне достаточно.
   Отца я видел в последний раз в марте 1941 г. Будучи офицером Красной Армии, я приезжал в отпуск. Погостил немного дома, оставил старое барахлишко: шинель, френч, галифе темно-синего цвета (авиа форма офицера). Я на этом подробно останавливаюсь, т.к. это сыграло впоследствии роковую роль для моего отца. В те годы приезд летчика в деревню к родителям был событием большой важности. К родителям приходило много соседей с мальчишками посмотреть на живого настоящего летчика. В числе посетителей был и мальчик соседей шестнадцати лет, крупного роста по фамилии Ковальчук из числа переселенцев с западной Украины. Когда через три месяца началась война, а еще через 2-3 месяца село было оккупировано немцами этот парень пошел работать к немцам полицаем. Спустя некоторое время он пришел к родителям и стал требовать мое обмундирование (примерно через год). Родители его где-то зарыли в землю на огороде и сказали, что я его забрал. Он точно знал, что оно спрятано, побил отца. Отец через несколько дней после побоев умер в июне 1942 г. и был похоронен на кладбище в селе Большая Михайловка Покровского района Днепропетровской области. Впоследствии, после изгнания немцев, этот парень лет через пять явился в деревню, с полгода прятался дома на чердаках, затем его обнаружили, поймали, судили и дали 25 лет. Больше его никто не видел.
 
 

Андрей Петрович Биленко родился 30 декабря 1916 г. В 1927 г. родители определили меня в школу, которая была расположена в четырех километрах, в селе Новоселовка.
        До поступления в школу я уже свободно мог читать и писать, правда в школу меня определили в возрасте 10 лет, т.к. школа была далеко от места жительства и это затрудняло задачу родителям содержать меня вне дома, а ходить маленькому в школу далеко и трудно. В школу я пошел с большим удовольствием, учился все время легко и хорошо. Учебу в школе, техникуме и в дальнейшем я не считал за труд. Учеба была для меня своего рода отдыхом и развлечением. На занятиях я встречался с товарищами и обязательно узнавал что-то новое для себя. Представьте себе такую картину. Я жил на хуторе где было всего десять  домов, состоящих из шести фамилий. И довольно ограниченного круга имен. Впоследствии, когда я пошел в школу, какими интересными, фантастическими, а порой, казалось, неприличными  (неудобными) казались мне имена и фамилии учеников других сел, которые, по списку, ежедневно упоминала учительница.
      Все это новое меня настолько влекло и тянуло в школу, что я закатывал большие скандалы дома, когда родители не пускали меня в школу в религиозные праздники (пасху, рождество и др.).
             Начиная с раннего детства и до 14 лет, т.е. до выезда из хутора, у меня мальчишек одногодок не было. Играл, позже ходил в школу, в основном, с четырьмя девчонками моего возраста.
      Одеты мы были в летнее время одинаково: в длинные холщовые, домотканые рубахи. Как у девчонок, так и у меня лет до десяти не было ни штанов, ни трусов в летнее время с ранней весны и до глубокой осени.
            Летнее время  с ранней весны и до глубокой осени мы проводили на речке, которая была в конце огорода каждого двора на расстоянии двести √ триста метров. Купались мы вместе с этими девчонками лет до одиннадцати абсолютно голыми. Приходили на речку, снимали рубахи и прятали их в кустах, а сами целыми днями, когда была теплая погода,  плескались в воде и одевались лишь только тогда, когда надо было идти домой.
          Взрослые парни и девушки все равно купались все вместе и также большинство голыми. Только раздевались уже в разных местах и при входе в воду прикрывали ладонями условные места.
           Игрушек, детских книг нам безусловно никто не покупал, мы были предоставлены сами себе. В полутора километрах от нашего хутора находилось разрушенное имение помещика Шваба. Здания имения я не помню, помню только груды развалин в красивом саду над речкой под самым лесом.
    В этих развалинах мы все время ковырялись выискивая кусочки битой позолоченной посуды, красивого цветного линолеума, цветных стекол (красных, синих, зеленых) и многое другое. Все это служило нам детскими игрушками.
         Часто в скирдах соломы, которые были во дворе, мы вырывали пещерки √ условные наши жилища и там проигрывали воображаемые нами картинки из взрослой жизни. Лечили друг друга, справляли свадьбы, торговали посудой и многое другое.
        Моей первой учительницей была Серафима Алексеевна Жеромская, девушка лет двадцати пяти, дочь попа, которая в это время вышла замуж за офицера, впоследствии сбежавшего куда-то.
      Какой красивой и умной казалась она мне в то далекое время!  Я до безумия любил ее той детской любовью как свою наставницу. Она также уважала меня за любознательность, прилежание и дисциплину, а может быть и за то, что чувствовала мои отношения к ней.
        Забегая немного вперед, хочу рассказать, как она в 1969 г, т.е. 39 лет спустя, разыскала меня и просила помочь ей направить на лечение ее дочь, которая работала врачом на шахте Холодная балка ╧3. В это время я работал начальником отдела оборудования комбината ╚Донецкуголь╩. Я в свою очередь попросил начальника шахты Белохвостова И.П., который и оказал содействие. При встрече в 1969 г. со своей первой учительницей я испытал такое же чувство к ней, как и раньше, хотя она спустя более 30 лет уже не казалась мне такой красивой, да оно и понятно √ время свое берет.
      Родители, начиная с семи-восьмилетнего возраста начинали приучать  нас к труду √ так что у нас появлялись не только права, но и обязанности. Так, первоначальными моими обязанностями были обязанности пасти гусей дома и на речке. Родители возлагали на меня ответственность за их сохранность. Помню один такой случай. Соседская собака поймала и откусила головы около десяти гусятам и сложила их под забором. Мать обнаружила, что это были наши, поругала меня и доложила отцу. Отца я боялся больше огня, хотя он никогда меня не бил.
          Я убежал из дома и спрятался в кустах соседнего огорода и просидел там до одиннадцати часов вечера. От страха уснул в кустах. Меня обнаружили соседи и привели к родителям, которые с тех пор меня не трогали. В десять лет я уже пас коров, быков, овец и телят. Пастбища у нас были расположены вдоль берегов речки и по балкам Безымянная и Дидыха.
        Однажды поздней осенью, когда было уже довольно холодно и я одет был в сапоги и пальто, со мной приключился такой казус. По-над речкой, на расстоянии около двух километров от нашего хутора был расположен такой же маленький хутор Грушевский ╧2. Оба этих хутора разделяла впадая в речку балка Безымянная, а немного наискосок, на противоположном берегу был расположен лиман, т.е. болото, заросшее камышами. Речка в этом месте была значительно расширена, делала крутой поворот, раздваивалась, образуя островок, который весь зарос деревьями, кустами и камышами. В воде было много камней, по которым можно было тренированному человеку перейти речку не замочив ноги. И вот в этом месте появилась небольшая стая серых уток, показавшимися мне дикими. Я усердно принялся их ловить. Поймав с десяток уток, я лишил их головы и притащил их домой. Дома мать обнаружила на них метки и выяснила, что это домашние утки с Грушевского хутора. Затем мать уладила вопрос с их хозяевами, а мне дала хорошую трепку за уток и за то, что я долго болтался в холодной воде.
    Надо отметить, что в том месте, где я ловил уток был заболоченный, небольшой по размерам лиман, заросший весь камышами √ там всегда водилось много диких уток, куликов, цапель и других водоплавающих птиц √ это то меня и запутало.

Мать
      Слюсаренко Елена Онуфриевна родилась в 1875 г. в селе Васильковка этого же района Днепропетровской области. Имела рост ниже среднего, правильные симпатичные черты лица с небольшим, слегка курносым носом. Будучи выходцем из простой потомственной крестьянской семьи православного вероисповедания сильно верила в бога.
    Спокойная, рассудительная, хорошо умела вести домашнее хозяйство, правильно производила расстановку рабочих рук из числа членов семьи (10 человек). Очень вкусно готовила пищу. Ласковая, уравновешенная она умело обучала своих дочерей (а их было пять) ведению домашнего хозяйства. Причем, как я уже говорил раньше, хозяйство было натуральное. Очень мало покупалось для семьи из числа одежды, а еда вообще не покупалась, т.к. денег не было. Покупалось только то, что сами не могли сделать, например посуду, иконы, ложки, половники.  Некоторые миски делали сами. Мы сеяли много льна и конопли Лен и коноплю  разделывали,  мочили в речке, выбивали волокно, чесали его, пряли нитки, ткали довольно тонкое льняное и конопляное полотно, выбеливали и шили одежду как мужскую, так и женскую.
      Мать вместе со своими дочерьми  все эти работы производила длинными осенними и зимними ночами. Летом же все были заняты на полевых работах, на посевах, уходом за посевами и уборкой урожая. Осенью занимались переработкой и заготовкой сельхозпродуктов, солкой овощей на зиму и др. работами.
     Т.к. сахара у нас почти никогда не было, осенью мать варила на зиму мед из бураков и арбузов. Каким вкусным казался мне мед в ту далекую детскую пору, в особенности √ арбузный мед. Помню что я из этого меда делал конфеты. Брал сильно загустевший мед, соскребая его со стенок чана, в котором он варился, заворачивал эти сгустки в тонкие прозрачные листья кочанов кукурузы, такие как папиросная бумага, и прятал их на чердаке под лаптами. Зимой или к весне, когда кончался мед, я доставал их с чердака и лакомился.  За это дело я у соседских мальчишек и девчонок мог что угодно выменять. Разве можно те конфеты сравнить с настоящей плиткой шоколада.
     Мать была сильно набожная, заставляла всех нас ежедневно молиться утром и вечером. Ежегодно водила нас в церковь причащаться, соблюдала посты и два дня в неделю постные дни.
    Помню длинными осенними и зимними вечерами мать с дочерьми занималась выделыванием пряжи или вышивали, меня же она заставляла читать евангелие или библию, которые брала у церковного старосты по-соседству.  Лет в 5-6 отец научил меня читать книги √ сначала кобзарь. Он где-то достал старинное издание на украинском языке. Кобзарь я читал сотни раз, т.к. других книг не было. Я и сейчас знаю на память все стихи в Кобзаре. Позже меня научили читать книги на церковнославянском языке, до поступления в школу. Я ночами читал эту галиматью (от Луки, от Иоанна, от Матфея и др.)  и мне мать пророчила, что я буду церковником. Однако, надо признаться, что я ни черта не понимал в этой писанине и тогда и сейчас. Читал ее потому, что больше нечего было читать. Уже когда я ходил в школу мне отец приносил на время откуда-то историю дома Романовых. Саму историю я не помню, все-таки был еще мал, а вот портреты царей - красочные с голубыми лентами, орденами и другими украшениями помню и сейчас.
      Интересная деталь, мать, будучи совершенно неграмотной, диктовала мне по памяти многие выдержки из Евангелия, которые я ей читал. Не зная ни одной буквы, ни одной цифры и не имея понятия о четырех действиях арифметики, она очень быстро считала в уме любые цифры при продаже или покупке продуктов или материалов. Она намного быстрее нас, знающих дифференцирование и логарифмирование, производила подсчет стоимости, например, 17.5 метров какой-либо материи по 3 рубля 37 коп за метр.
            Забегая немного вперед, расскажу один довольно забавный случай, произошедший с моей матерью. Я, будучи офицером Красной Армии, на второй день Великой Отечественной войны 1941-1945 г.  выслал отцу и матери денежный аттестат на 700 руб. в месяц. Месяца через два территория, на которой находились мои родители, была оккупирована немцами. Мать за первые два месяца получила деньги по аттестату из районного военкомата (привозили в село за 25 км от района), но появились немцы и деньги перестали возить. Мать сочла это дело неправильным и пошла в район к немецкому коменданту требовать деньги (кто-то ее научил), объясняя коменданту при этом, что у нее четыре сына, все находятся на войне и воюют. Я же старая и должна чем-то жить, а вы мне не платите деньги, которые высылает мой сын. Немец долго ей объяснял, что ее сыновья воюют против нас и мы не можем платить вам за это. Кончилась эта история тем, что немец, чтобы отвязаться от матери дал ей записку на два кусочка мыла и на килограмм какой-то крупы. Я не помню, получила ли она что √ ни будь по этой записке или нет, но когда она мне рассказывала об этом по моему возвращению с войны, поверьте мне я плакал и смеялся.
          Потомственная крестьянка, она всю жизнь безвыездно прожила в деревне и когда в 1949 г на 74 году ее жизни я забрал ее к себе в г. Донецк, она прожила у меня около трех лет из которых около года просидела на чемодане и просила отправить ее в деревню. Здесь же в 4-х стенах городской квартиры я нахожусь как в тюрьме. Весной 1951 г я вынужден был дождаться тепла, взять легковую машину и отвезти ее в деревню, к своей старшей сестре на станцию Просяная, где она прожила еще около трех лет. В июне 1954 г. она умерла. В ту деревню, в которую она просилась, отвезти я ее не мог, т.к. там уже некому было за ней ухаживать. Нас четыре сына платили сестре, жившей без семьи по 150 рублей, а сестра кормила мать и ухаживала за ней. Похоронили мать на станции Просяная в дальнем правом углу кладбища в первом ряду от забора, рядом с дочерью ее Галиной.

         Не знаю, как сложилась бы судьба на старости лет моих родителей в другое время, однако во время войны, не смотря на многодетную семью , они остались вдвоем. Дело в том, что все пять сестер были замужем, жили отдельно и имели свои семьи, а четыре сына были все в армии. Двое младших служили кадровыми в начале войны, а  двое старших были призваны  в момент приближения фронта  к их месту жительства. Так родители остались на старости лет одинокими, причем в тяжелые годы оккупации.
          Чтобы как то облегчить их старость, я предложил своей бывшей жене переехать со станции, где она жила, к моим родным в деревню и жить у них. Одновременно, на имя родителей я выслал аттестат и предложил при приближении немцев эвакуироваться куда либо вглубь страны. Однако жена к моим родителям не переехала жить, а родители никуда не выехали и остались жить в оккупации.
            Самый старший брат при приближении немцев эвакуировался совместно с производством, однако по пути заболел воспалением легких и был оставлен в селе Амвросиевка Сталинской области. По выздоровлении он возвратился домой на станцию Просяная Днепропетровской области. В 1943 г. после освобождения был вызван в армию и воевал до конца войны.
    Мне хочется рассказать в моем повествовании о счастливой случайности произошедшей в нашей семье. Я уже говорил, что нас было четыре брата. Я и младший брат Петр были в армии. Я находился на западной границе, а Петр заканчивал военно - морское училище. Два старшие брата и пять наших зятьев (т.е. мужья сестер) были призваны в армию во время войны и после войны все остались живы, правда, большинство были изранены и покалечены, поэтому они не дожили до старости и умерли своей естественной смертью.
     Я, будучи не из храбрых, во время войны страха за свою жизнь не испытывал, успокаивая себя тем, что это горе, которое свалилось на нашу страну постигло миллионы советских людей и что я ничем не лучше других. Кроме того, детей у меня не было. Т.к. я непосредственно участия в боях с немцами не принимал, а только день и ночь готовил самолеты к бою, то и погибнуть мог только во время бомбежки аэродрома, что считал несправедливой смертью и мечтал разменять свою жизнь на жизнь нескольких немцев. Об этом, я часто думал, особенно в трудную минуту, придумывал план действий на  случай, если  я попаду в соприкосновение с немцами. Не знаю, насколько и как бы этот план осуществился, но случая такого, к счастью, не представилось.
         В тяжелые минуты любого храбреца одолевает страх, и нет таких героев, которые не боялись бы ничего. Самое главное в минуты тяжелых испытаний не поддаться, чтобы тобой овладела паника.
     В тяжелые минуты любого храбреца одолевает страх, и нет таких героев, которые не боялись бы ничего. Самое главное в минуты тяжелых испытаний не поддаться, чтобы тобой овладела паника. Паника вызывает трусость, а трусость √ прямая дорога, которая ведет к предательству  или к гибели. Всю войну, когда полк находился в действующей армии аэродромы подвергались страшной бомбардировке. Причем, если немцы обнаруживали действующий аэродром, они с большой пунктуальностью и методичностью проводили его бомбардировки. Дело в том, что они считали, что личный состав и самолеты можно застать на аэродроме только во время завтрака, обеда или ужина, и старались ударить по аэродрому именно в это время. Мы уже ждали налета и часто говорили в шутку, ╚что-то долго не везут завтрак или обед╩. Некоторым это действовало на психику и они преждевременно начинали нервничать. Причем я заметил такую закономерность, что чем больше человек боялся смерти, тем быстрее он попадал к ней в объятия. Дело в том, что такой человек начинал нервничать, суетиться, искать более лучшее место и обязательно попадал в неприятность, тогда как другие ложились там, где их застала бомбежка и нужно было только прямое попадание, чтобы был смертельный исход.
         Интересно отметить такой факт: на меня почему-то нападала сильная сонливость после бомбежки. Я буквально засыпал на ходу и требовалась большая сила воли, чтобы удержать себя и не уснуть где-либо. В момент самой бомбежки мне обязательно вспоминалось какое либо стихотворение и я начинал декламировать его мысленно, а иногда даже и вслух. Чаще всего во время бомбежки приходило мне на ум два куплета из каких то незнакомых мне песен, которые я где-то слышал, но не знаю ни начала, ни конца. Вот они:
 ┘.Ты не плачь и не грусти
      Моя дорогая.
      Если бомбой пришибет,
      Знать, судьба такая┘
  И второе:
Жить я буду, хотя и калека,
И надеюсь прожить без труда.
    Я и сейчас не помню, откуда врезались в мою память эти стихотворения, однако я их очень часто повторял в тяжелые минуты. По содержанию они упаднические и грустные, очевидно в такие минуты меня одолевала грусть. Иногда вспоминались и более бравурные или лирические стихотворения, наподобие этого.
Комиссара каждый знает,
Он не молод и не стар.
Никогда не унывает
Наш товарищ комиссар.

И все же я буду моложе
Чем смолоду был мой отец┘

┘ Говорю я весеннему солнцу
Чтобы зноем полдневных лучей
Не палило, а только ласкало
Стан и кудри подруги моей.

     Такое мое поведение во время обстрела или бомбежки аэродромов, судя по рассказам многих других товарищей, попадавших в боевые переплеты, было нормальным явлением.
   Как я уже говорил, семья Биленко была многочисленной.

Братья, сестры и их потомство.

 (Эту главу я на сайте не помещаю,т.к. она интересна только родственникам. Автор сайта).

Детство и юность.
  Хутор Васюковка Новоселовского сельского совета Покровского района Днепропетровской области был расположен в живописном уголке вдоль реки Волчья с восточной стороны Больше√Михайловского леса.  В районе хутора Волчья течет с востока на запад и имеет красивые крупные берега, с левой стороны, со стороны хутора, заросшие большими деревьями (берест, ясень, верба) и кустарниками (тёрен с ежевикой). Эти берега в детстве казались мне страшными и непроходимыми. Если пойдешь вдоль берега нижней тропинкой, которая проходит над самой речкой, то обязательно наткнешься на всевозможных ужей, гадюк, лягушек, которые греются на солнце и при появлении человека удирают в заросли камыша вдоль берега. Противоположный берег реки местами был обрывистый, крутой, местами скалистый и переходил в негодную для пользования ╚лысую гору╩. Свое название она приобрела потому, что на этой горе почти ничего не росло, только всевозможные комочки.  Берега правой стороны были обрывистые, крутые, зачастую недоступные для человека. В норах этих обрывов водилось много птиц (щуры, стрижи, ласточки и др.).
   По ширине река была в разных местах неодинаковая: от 30 м до 150 м., но в большинстве своем доступная для перехода или переезда вброд. Отдельные участки реки как бы специально кем-то в хаотическом порядке преграждались камнями. В этих местах в большинстве своем берега скалистые и камни преграждали течение воды создавая иллюзию водопада. Вода в речке была исключительно чистой и прозрачной. Зимой, когда речка замерзала, и лед был прозрачный, я часами наблюдал, как плавают подо льдом рыбы, причем толща льда как бы увеличивала размеры рыб.
    В речке водилось много рыб и раков. Достаточно было мне час полтора, чтобы я без всяких приспособлений наловил ведро рыбы или раков просто руками в норах под камнями. Причем я настолько изучил все камни и их расположение, что с закрытыми глазами знал где что расположено. Отец очень любил рыбную ловлю и его интересовал сам процесс ловли больше, чем рыба. Зимой он готовил всевозможные рыбные снасти, делал из лозы верши, вязал пересыпи, рачники и подхваты, а также небольшие волоки. В большинстве случаев рыбу ловил он подхватом. Причем по одному ему знакомым приметам, он говорил, что сегодня ночью будет хороший улов рыбы, брал снасти и уходил на рыбалку. Действительно, утром рано прибегал домой, брал ручную тележку (по-украински ╚возик╩) и привозил домой рыбу.
 Мать не любила с рыбой возиться, обычно на него ругалась, говорила, ╚что если бы предоставилась возможность, ты бы всю ее выловил из речки. Солить и вялить рыбу, как это делают сейчас почему-то не умели √ только варили и жарили. Рыба в речке водилась разная: голавли, красноперки, пескари, сомы, лини, маринки (разновидность пескаря), горчаки, вьюны, карпы и др.
    Вот в это красивом уголке природы я и родился в 1916 году. В 1930 г. родители определили меня в школу, которая была расположена в четырех километрах в селе Новоселовка.
     До поступления в школу я уже свободно мог читать и писать, правда в школу меня определили в возрасте 10 лет, т.к. школа была далеко от места жительства и это делало трудности для родителей содержать меня вне дома, а ходить маленькому далеко и трудно. В школу я пошел с большим удовольствием, учился все время легко и хорошо. Учебу в школе, техникуме и в дальнейшем  я не считал за труд, учеба для меня была своего рода отдыхом и развлечением. На занятиях я встречался с товарищами и обязательно узнавал что-то новое для себя. Представьте себе такую картину. Я жил на хуторе, где было всего десять домов, состоящих из шести фамилий и также довольно ограниченного круга имен. В последствии, когда я пошел в школу, какими интересными, фантастическими, а порой даже неприличными казались мне имена и фамилии учеников других сел, которые по списку каждый день упоминала учительница.
    Все это новое меня настолько влекло и тянуло в школу, что я закатывал большие скандалы дома, когда родители мои не пускали меня в школу в религиозные праздники (пасху, рождество и др.).
    Начиная с раннего детства и до 14 лет еще до выезда из хутора у меня мальчишек одногодков не было. Играл, позже ходил в школу, в основном, с четырьмя девчонками моего возраста. Одеты мы были в летнее время одинаково: в длинных холщовых домотканых рубахах. Как у девчонок, так и у меня никаких штанов и трусов лет до десяти не было. Летнее время с ранней весны до поздней осени, мы проводили на речке, которая была в конце огорода каждого двора на расстоянии двести-триста метров.
     Купались мы вместе с этими девчонками лет до двенадцати абсолютно голыми. Приходили на речку, снимали рубахи, прятали в кустах, а сами целыми днями бултыхались в воде, покуда была теплая погода и одевались лишь только тогда, когда нужно было идти домой.
         Взрослые парни и девушки все равно купались все вместе  и тоже большинство голыми. Только раздевались уже в разных местах и при входе в воду прикрывали ладошками условные места.
    Игрушек, детских книг нам никто не покупал, мы были предоставлены сами себе. В полутора километрах от нашего хутора находилось разрушенное имение помещика Шваба. Сами здания имения я не помню, помню только груды развалин в красивом саду над речкой, под самым лесом. В этих развалинах мы все время ковырялись, выискивая кусочки битой позолоченной посуды, красивого цветного линолеума, цветных стекол, осколков битых бутылок и многое другое. Все это служило нам детскими игрушками.
    Часто в скирдах соломы, которые были во дворе,  мы делали всевозможные выемки-норы, условные наши жилища и там инсценировали воображаемые нами сцены взрослой жизни. Лечили друг друга, справляли свадьбы, торговали посудой и многое другое.
    Моей первой учительницей была Серафима Алексеевна Жеромская, девушка лет двадцати пяти, дочь священника, которая в это время вышла замуж за офицера, впоследствии сбежавшего куда-то.
    Какой красивой и умной казалась она мне в то далекое время! Я до безумия любил ее той детской любовью, как свою наставницу. Она так же уважала меня за любознательность, прилежание и дисциплину, а может быть и за то, что чувствовала мое отношение к ней.
   Забегая вперед, хочу рассказать, как она в 1969 г., т.е. 39 лет спустя, разыскала меня и просила  помочь ей направить на лечение ее дочь, которая  работала врачом на шахте ╚Холодная балка ╧3╩. В это время я работал начальником отдела оборудования комбината ╚Донецкуголь╩ и она знала, что шахты подчинены комбинату. Я, в свою очередь попросил начальника шахты тов. Белохвоста И.П., который и оказал содействие. При встрече в 1969 г. со своей первой учительницей я испытывал такое же чувство к ней, как и раньше. Хотя она спустя более 30 лет уже не казалась мне такой красивой, да оно и понятно √ время свое берет.
   Родители, начиная с семи √ восьмилетнего возраста, приучали нас к труду. У нас появлялись не толь права, но и обязанности. Так, первоначальными моими обязанностями было пасти гусей дома и на речке. Родители возлагали на меня ответственность за их сохранность. Помню один такой случай. Соседская собака поймала и откусила головы примерно 10 гусятам и сложила их под забором. Мать обнаружила, что это были наши гусята, поругала меня и доложила отцу. Отца я боялся, как огня, не смотря на то, что он никогда меня не бил.
    Я убежал из дома и спрятался в кустах соседнего огорода, где просидел до одиннадцати часов вечера. От страха уснул в кустах. Меня обнаружили соседи и привели к родителям. Родители больше меня не трогали. В десять лет я уже пас коров, быков, овец, телят. Пастбища у нас были расположены вдоль берегов речки и по балкам ╚Безымянная╩ и ╚Дидыха╩.
    Однажды, поздней осенью, когда было уже довольно холодно и я одет был в сапоги и пальто со мной приключился такой казус.  По над речкой, на расстоянии 2-х км от нашего хуторка был расположен другой такой же хуторок: Грушевский ╧2. Оба эти хуторка разделяла, впадая в речку так называемая ╚безымянная балка╩. А немного наискосок на противоположном берегу был расположен лиман, т.е. болото, заросшее камышами. Речка в этом месте была значительно расширена, делала крутой поворот на запад, раздваиваясь в островок, который был весь заросший деревьями, кустарниками и камышами. В воде было очень много камней, по которым можно было тренированному человеку  перейти речку не замочив ноги.  И вот в этом месте появилась небольшая стая серых  уток, показавшихся мне дикими. Я усердно принялся их ловить. Поймал с десяток уток лишил их голов и принес домой. Дома мать обнаружила на них метки и выяснила, что это домашние утки с Грушевского хутора, уладила вопрос с их хозяевами и мне дала хорошей трепки за уток и за то, что долго болтался в холодной воде.
   Надо отметить, что в том месте, где я ловил уток, как я уже говорил, был заболоченный, небольшой по размерам лиман, заросший камышами. Там всегда водилось много дикий уток, куликов, цапель и другой водоплавающей птицы  - это меня и попутало.
   В детстве этот лиман наводило на меня большой ужас. Там  поздними вечерами страшно как ребенок, кричали болотные бугаи. Крик этот был слышен даже на хуторе. В болотных камышах водилось много всякой живности, местами от родников была очень холодная вода даже в теплое летнее время. Ужи, гадюки, лягушки и многое другое наводили на нас детей большой ужас. Кроме того, взрослые, боясь чтобы мы не увязли и не утонули в болоте рассказывали нам много разных страшных небылиц, чтобы мы это болото обходили десятой дорогой. По рассказам взрослых там водились русалки, ведьмы, черти и др. нечисть. В подтверждение этому нас, несколько детей, один взрослый сосед в летнее время поздним вечером водил к этому болоту и  мы видели как выходила из болота совершенно голая русалка. Другие же видели человека обросшего шерстью и с хвостом и рогами. Правда эта русалка была по силуэту очень похожа на соседку, но иди знай кто это и что это.
   В детстве спал я на так называемой русской печке втроем с младшим братом и старшей сестрой. Постель наша состояла из самодельного покрывала, которое ложилось непосредственно на под печки. Затем ложилась подушка, закрывалась полотняным покрывалом и самодельным шерстяным одеялом, так называемым ╚лижником╩.
   Печь всегда была натоплена, иногда, при выпечке хлеба, даже очень √ все равно мы безропотно спали. Иногда вот на такой горячей печи ночью мне снился сон, что на меня напали какие либо страшилища: русалка, взбесившаяся собака и др. В этот момент я укрывался с головой теплым одеялом и со страхом ждал утра.
      Надо откровенно признаться, что в детстве до двенадцати √ четырнадцати лет был очень трусливый, всего боялся. Этому во многом способствовала моя мать, которая будучи очень религиозной воспитывала у нас страх перед богом и чертом.
     В детстве моя судьба, мои наклонности, во многом зависели от воли, возможностей и умения моих родителей. Во время коллективизации в 1930-1931 г. наш небольшой хутор решили стереть с лица земли: из него два двора Калиновский и Солоп раскулачили и  выслали в Вологодскую область. Остальным предложили переселиться кто куда желает. Первоначально мои родители переехали в село Большая Михайловка, заняв там пустовавший дом. Это в восьми километрах от хутора с западной стороны того же леса и пошли работать в лесничество. Отец, старший брат и я отработали летний сезон в лесничестве и ничего не заработав определили меня в 5-й класс к моей старшей сестре на хуторе Диброва. Сам же отец и старший брат уехали в город Сталино на заработки. Окончив пятый класс я переехал в г.Сталино к отцу и в шестом классе учился в городской школе на Ларинке. Школа называлась Первая украинская фабрично √ заводская школа (Ленинский район, улица Ткаченко).
   Отец проработал в г.Сталино еще один год, вернулся в село Б. Михайловка, поступил в колхоз, который предоставил ему в рассрочку жилой дом, где он и прожил до конца своих дней. Как потомственный крестьянин он не смог прижиться в городе. Я же снова вернулся в Б.Михайловку где и окончил семь классов. По окончании семилетки в 1934 г.  я снова уехал в г.Сталино, поступил учиться в фабрично-заводское училище (ФЗУ) при Сталинском металлургическом заводе в группу токарей по обработке металлов. Училище окончил в 1935 г., после чего был направлен на работу в депо по ремонту заводских паровозов, где работал по сентябрь 1936 г.
   Необходимо отметить, что работа токаря мне очень нравилась и мне кажется, что я сделал большую ошибку, что пошел учиться бросив работу. Лучше было бы продолжить учебу в этом направлении. За короткое время я быстро научился хорошо работать, меня стали ценить на работе, как хорошего работника. Я стал хорошо зарабатывать: 650-750 рублей в месяц. Я смог уже значительно лучше одеться. Однако меня очень привлекала учеба и я где только мог старался учиться. Так параллельно с учебой в ФЗО и работой в депо я учился в 8-м и 10-м классе, которые закончил на ╚отлично╩. Весной 1936 г. я поступил на подготовительные курсы механико-металлургического техникума в городе Сталино, закончил их, но в техникум не пошел, т.к. боялся, что не проживу без работы, а родители помочь мне не могли. Вместо этого, я по комсомольскому набору пошел в авиацию, я поступил в Харьковское военизированное летно-техническое училище гражданского воздушного флота. В училище нас кормили, одевали и даже платили небольшую стипендию. Годы учебы в ФЗУ были для меня тяжелыми в смысле материальной жизни. В 1933 г. разразился большой голод на Украине, в том числе в Б. Михайловке, которая наполовину была разорена. Много людей спасаясь от голода выехали из деревни, а многие умерли голодной смертью.
                  Село неначе погорЁло,
                  Неначе люди подурЁли...
                    Т.Шевченко
Тяжелая жизнь была и в городе. Особенно тяжело было таким как я, приехавшим на заработки в город, у которых не было ни кола, ни двора. В этот период в городах вроде Сталино было много беспризорников, которые жили под мартеном, где и зимой было тепло.
   Мне до сего времени помнится такой случай. Один беспризорник, парень лет шестнадцати, ходил по рынку, где продавали продукты. Подошел к одной пожилой женщине, которая продавала белую мягкую небольшую буханку хлеба. Он выхватил буханку, но женщина успела схватить его за воротник. Этот парень прикрыл одной рукой свое лицо и стал ходить по кругу и есть хлеб. Это продолжалось до тех пор, пока он не съел всю буханку. Причем это случилось очень быстро.
    Окончив в 1934 г. семь классов и проработав лето в лесничестве, я за два с половиной месяца заработал 27 руб., ровно столько, сколько стоил железнодорожный билет до г. Сталино. И я уехал из деревни к своей старшей сестре Полине, которая работала у Левина Абрама Владимировича домработницей. Правда мне родители дали 30 руб., за которые по совету хозяйки сестры мне купили москвичку √ теплое полусуконное полупальто серого цвета с рыжим воротником. Первое время я питался тем, что собирал на терриконах шахты породу, в которой попадался уголь или отработанные бревна и шпалы и продавал это для отопления. Нанимался попилить и поколоть дрова, занести во двор привезенный уголь, натаскать воды и другие работы. За это часто получал кусок хлеба, голову ржавой селедки или деньги. В фабзавуче нас централизованно кормили, правда впроголодь. Но мы все же жили. Поскольку у меня была только справка об окончании семи классов, меня в общежитие жить не пустили и я жил еще с тремя товарищами в переходном коридоре самого училища, где был отапливаемый переход из механического цеха в кузнечный.
   При наступлении холодов у меня в этом коридоре украли пальто и я целую  зиму так и ходил в одной толстовке (рубахе с карманами и клапанами). Правда всю зиму я никуда не выходил за пределы учебных корпусов и столовой.  Месяца через полтора я увидел одного беспризорного в моем пальто, которое было уже очень грязное  и прожженное во многих местах, т.к. этот малец ночевал под мартеном.
    Год учебы в ФЗУ был очень тяжелым периодом в моей жизни и не оставил никаких радостных воспоминаний. Только голод и холод √ два основных врага моей жизни, которые отравляли радость существования. Тот, кто это не переживал сам, тот не в состоянии правильно понять, что значит в беззаботные детские годы думать, как найти себе кусок хлеба.
    Я прожил четырнадцать лет в деревне, где родители с малых лет прививали трудолюбие, честность, справедливость и богобоязнь. Оказавшись в 15 лет один в городе, я не способен был заполучить кусок хлеба обманным путем или хитростью, также как и украсть его. Не было во мне ни жизненной изворотливости ни коммерческой жилки, причем эта черта осталась во мне на всю мою жизнь. На протяжении всей жизни я не продал ни единой вещи, ни новой ни старой, да и покупать почти не покупал ничего. Значит единственным способом приобрести себе кусок хлеба в то время, было приобрести его честным трудом.
    Девиз ╚труд облагораживает человека╩ был моим первостепенным девизом, который я неоднократно проверял на своем жизненном пути.  С ранних лет жизнь заставила меня быть экономным и расчетливым. Я мог жить честно на любые мизерные средства, рассчитывая все до копейки, не прибегая к займам и одолжениям.  Я терпеть не мог того времени, когда должен был кому-либо деньги. Если, скажем, мне нужно было купить пальто или костюм и я находил в магазине такой себе по вкусу, но у меня не хватало немного своих сбережений, я эту вещь не покупал.
   Понимая, что только трудом можно поправить свое материальное положение, я с удвоенной энергией  усиливал умение и внимание к труду. Назвать скупым меня было нельзя, т.к. я не имел жадности к деньгам, да и денег не имел. Это можно подтвердить тем, что позже, зарабатывая уже приличные деньги, я отдавал их все до единой копейки жене, которая  распоряжалась ими по своему усмотрению. Кроме того, во время войны, вернее в самом ее начале, я выслал родителям аттестат на 700 рублей в месяц. Родители успели получить по аттестату только за два или три месяца, а затем село было оккупировано немцами, которые естественно платить по аттестату не собирались. Однако будучи все время в одной части и зная, что территория на которой проживали родители  занята немцами, с меня все же вычитали эти деньги за высланный аттестат всю войну.  Кроме того, во время войны, я подписывался на облигации в размере двух-трех месячных окладов и эти суммы передавал в фонд обороны. В результате, когда в 1946 г. я был демобилизован по инвалидности, оказалось, что у меня на счету полевой книжки не было никаких сбережений. Для сведения сообщаю, что я как и многие другие офицеры открыл полевую книжку, которая хранилась в финансовой части, куда мне финорганы должны были переводить мою зарплату. Будучи офицером, я первоначально еще до войны получал 750 руб. Во время войны, вначале 940 руб., затем 1200 и последние два года с лишним я получал 1500 руб.  и на них надбавки более 100% (полевые, полярные, офицерские).
    За всю войну, я не помню, чтобы я поинтересовался, какие у меня сбережения на книжке и куда девается моя зарплата. Когда меня демобилизовали, я уехал гол как сокол. Впоследствии я хлебнул много горя, лишь только тогда я вспомнил о своей бывшей зарплате, но увы, ее уже не было. Я и сейчас не могу себе представить, кто и как присваивал мою зарплату, были это люди из полка, из батальона или аэродромного обслуживания. Знаю только одно, те кто следил за своей зарплатой, даже младшие командиры,  сержанты, старшины, уезжая по демобилизации домой имели сбережения  по 25-30 тысяч рублей. Я же уехал домой с 5000 рублей, насчитанными мне как единовременная денежная помощь за войну. Таким равнодушным к деньгам я остался на всю свою жизнь, хотя казалось бы получил хороший урок.
   Итак, я остановился на том, что окончил фабзавуч и пошел работать в заводское депо по ремонту паровозов. В депо я проработал всего один год и работа мне очень нравилась. Я буквальным образом перед станком преображался, ждал встречи с ним, внутренне пел и становился своего рода артистом. В последующие годы я везде добросовестно работал, но такой радости от труда уже больше не испытывал.
   Проработав полгода я получил повышение разряда и стал значительно лучше зарабатывать. Приведу такой пример. За первый месяц моей работы после учебы в ФЗУ я заработал 150 рублей, за второй √ 220 рублей, к концу года работы я зарабатывал уже 650-750 рублей. По тому времени, да еще для пацана это были большие деньги, которые не все взрослые могли заработать.
   Мой напарник работая и не испытывая радости труда зарабатывал не более 300 √350 рублей. Впервые в моей жизни меня поместили в образцовое  заводское общежитие, которое находилось в соц. городке.  Это было 4-хэтажное здание с четырьмя подъездами, расположенное на улице Артема на том месте, где сейчас расположен институт  ╚Донгипрошахт╩, рядом с кинотеатром им. Шевченко. Ниже этого здания шло несколько рядов 4-хэтажных жилых зданий, выделенных  в отдельно стоящий квартал, называемый соцгородком.  Дальше шел пустырь, а еще дальше стал вырисовываться студгородок. Нижний этаж этого общежития был занят под магазины, весь второй этаж √ под женское общежитие с автономным входом. Третий и четвертый этажи были заняты мужским общежитием с боковыми входами.  Этажи перекрывались, каждый этаж имел свой отдельный вход и с другими не сообщался.
   Общежитие по тем временам было очень хорошее. По центру этажа шел коридор, а по бокам располагались комнаты, большей частью на двоих человек. Комнаты были оборудованы хорошими кроватями, шифоньерами, тумбочками, столами, стульями, электроутюгом  и др. принадлежностями. На этаже, по краям, были оборудованы кухни для приготовления пищи, умывальники и туалеты. В общежитии всегда поддерживался хороший порядок и чистота.  Меня, как тихого и спокойного деревенского подростка с таким же, только еще более физически слабым, Морозовым Иваном поместили в женское общежитие на втором этаже, т.к. там были свободные комнаты, а в мужском общежитии  свободных мест не было.
   Позже, через несколько месяцев, Морозова перевели на другую работу и в другое место проживания. Мне же в напарники перевели  парня из моей группы (по учебе в ФЗУ), а позже √ и по работе в депо √ Биангу Зиновия Зиновьевича, с которым в жизни мы много раз встречались, вплоть до настоящего времени.
   Год этот в работе и учебе пролетел очень быстро. Я в то время учился в девятом классе школы для взрослых. Жить мне стало значительно легче, я стал лучше одеваться и питаться. Живя в женском общежитии мы очень робко, но начали присматриваться к девушкам. Рядом с нами жили две молоденькие девчонки окончившие тот же самый фабзавуч, что и мы.  Мы  с ними начали понемногу переговариваться через стенку, а иногда даже они заходили к нам в комнату или разговаривали через открытые окна. Большинство же женщин в том общежитии, были старше нас
   Помню, напротив нашей комнаты жили две подруги. Одна √ стройная красивая блондинка лет на десять старше нас. Мы знали, что она встречается с милиционером, который ей часто закатывал сцены ревности. Она начала часто заходить к нам с напарником: то попросит электропечку, то кастрюлю, то чайник или что-нибудь еще.  Первое время мы охотно ей одалживали, но потом обстановка значительно изменилась. Привыкнув к нам и осмелев (я сейчас не помню ее имени) эта девица начала нас с напарником воспитывать на тему, как надо ухаживать за девушками, что девушкам нравится и что они любят, а что нет. Мы же с напарником эту учебу не воспринимали. Тогда она начала приходить к нам в тот момент, когда кто-либо из нас был один дома, закрывала на ключ дверь и говорила: ╚ Сейчас я узнаю, с чем ты ходишь к девкам╩. Потом заводила борьбу с любым из нас. Мы начинали от нее отбиваться. Она в этот момент падала на кровать или на пол, старалась вроде бы любым путем освободиться и при этом как бы не замечала, что она до пояса была оголена.
   Позже мы стали ее бояться и всегда закрывались на ключ. Она часто ловила нас или в умывальнике или в туалете, причем как будто всегда случайно.
   Весной 1936 года мы с Зиновием начали деятельно готовиться к поступлению в металлургический техникум, для чего поступили на подготовительные курсы. Несколько месяцев занимались, а затем нашу судьбу резко изменил преподаватель, приехавший из Харьковского авиационного техническо-летного училища, который по комсомольскому набору из Донбасса должен был набрать молодежь в авиацию. Так как в училище кормили и одевали, мы круто изменили свою судьбу и поступили в авиацию.

Годы учебы в авиаучилище.
     Вступительные экзамены по математике, физике и русскому языку в Харьковское авиационное училище мы сдавали в Донецке.   Физику и математику в объеме школьной программы за десять классов я знал очень хорошо, но русский язык, как говорится, ни в зуб ногой, т.к. я семь классов окончил на украинском языке и русский знал на уровне немецкого.
     При сдаче экзаменов я нескольким абитуриентам помог по математике и физике, а мне мой товарищ Виталий Бианга помог написать диктант по русскому языку.
   Надо отметить, что Зиновий отлично знал украинский, русский, немецкий и греческий,  вернее греко-татарский языки и в совершенстве знал литературу, много писал небольшие рассказы и стихи. Позже, во время войны, не имея высшего образования был редактором Уральской областной газеты, а после войны окончил Донецкий медицинский институт, после чего долго работал главным врачом Ждановского детского туберкулезного санатория, а позже √ в больнице.
   Итак, мы сдали экзамены и предстояло к первому сентября 1936 г. бросить работу, ехать в Харьков, пройти еще раз медицинскую и мандатную комиссии и после благополучного исхода приступать к занятиям. Поступая в училище я в числе большинства мечтал безусловно стать летчиком. Но так как на потоке летчиков был перебор, а на техническом √ недобор, то меня под видом того, что врачи забраковали, перевели в техники.  Первого сентября 1936 года я стал курсантом второго Харьковского авиатехнического училища гражданского воздушного флота (2-й ХАТ ГВФ). Срок учебы √ 4 года.
    Так как училище было военизированное, нас разбили на взводы (это группа), роты (это поток) и батальон (это все училище). Из четырехсот человек нашего потока было у нас человек пятьдесят женщин, по 3-4 человека в группе. Носили мы форму наподобие морской: темно-синие шинели, такие же фуражки, летом белые. Темно синие кители и брюки навыпуск, летом √ парадная белая форма. На фуражках эмблема с пропеллером (мы называли ее почему-то капустой), на кителях √ голубые лацканы (петлицы), а на рукаве авиационная позолоченная эмблема: крылья с пропеллером (называемая курицей). Была и женская форма.
   Питались мы курсантской нормой в красивой двухэтажной столовой. Первое время, наверное около года, но в особенности в первые месяцы, я очень сильно хотел кушать, не наедался в столовой. Позже, мне вполне было достаточно и мы все были сильные, здоровые, натренированные. Училище наше в Харькове было расположено в ╚памирках╩ на опушке леса, в задней части центрального парка имени Горького и лесопарка.
   В училище был свой театр, стадион, баня, столовая, учебные и теплые корпуса для курсантов и преподавателей, своя летная база, большие моторные цеха в подвалах, на учебном плацу несколько типов самолетов того времени, свой духовой оркестр и многое другое. Здесь жизнь шла по совершенно другому порядку √ военизированному уставу ГВФ. Подъем, зарядка, туалет, завтрак, в 9.0 часов начало занятий до 14 часов. Затем обед, отдых, подготовка к занятиям следующего дня (повторение пройденного). Немного личного времени ужин в 19 часов, свободное время, отбой, отход ко сну.
   Учился я свободно и легко, однако над русским языком мне приходилось много работать. Порой мне казалось, что я его никогда не одолею. Помню преподаватель русского языка пришла и в первый же день заявила: ╚Для того, чтобы я знала с кем и как мне необходимо работать, я сейчас вам продиктую немного сложный диктант╩. В этом диктанте  на две страницы я сделал 54 грамматические и синтаксические ошибки и кажется побил все рекорды. Однако прошло немногим больше, чем полгода напряженной учебы и читки художественной и технической литературы и я уже стал писать на посредственно контрольные работы, а иногда даже проскальзывали и четверки. Два года нам преподавали русский язык и литература и к концу второго года я диктанты писал уже на отлично. Однако должен признаться, что и сейчас, когда невнимательно пишу допускаю грамматические, а очень часто механические ошибки.
   На протяжении почти всей учебы в училище и особенно в первые годы, все же чувствовалось, что я вырос в деревне. Излишние застенчивость и робость сковывали мою инициативу, а речь моя представляла своего рода винегрет, состоящий из набора украинских и русских слов и по-сравнению с  городскими парнями была медлительной, более скованной и менее колоритной. Однако я настойчиво, шаг за шагом преодолевал это препятствие. На первом курсе училища мы жили в палатах по 10 человек, причем прибывших из разных концов  огромного государства. Здесь были: украинцы, русские, татары, белорусы, кубанские казаки и другие. И вот на досуге мы начинаем рассказывать друг другу всевозможные истории. У городских ребят при рассказах речь наполовину состояла из мата, причем, чем больше какой либо малец изощрялся в этом, тем больший он приобретал авторитет среди рассказчиков.
   Случалось и мне хотелось рассказать какую либо поражавшую мое воображение историю, но произнести нецензурное слово я : во-первых стеснялся, во вторых боялся бога, не смотря на то, что я в бога не верил и вроде точно знал, что бога нет.  Как же смеялись и изощрялись мои товарищи, чтобы заставить меня произнести нецензурное слово. В своем рассказе, подходя к нецензурным словам, я мымрил, мычал и никак не мог заменить их соответствующими словами. Это вызывало бурю смеха.
   Порой мне казалось, что мне никогда не подняться до городских ребят и девченки меня не любят потому, что я из деревни. И в добавок был еще веснущатым. Это меня настолько унижало в своих собственных глазах, что в такие минуты я ненавидел себя, проклинал свою судьбу за все те недостатки, обнаруженные в себе самим собой.
    В эти минуты мне хотелось вернуться в деревню, где против деревенских я был чуть ли не профессором. Меня там слушали, уважали и почитали. Как я завидовал порой городским ребятам Вилисову, Леонтьеву и другим. Они мне казались умными, красивыми, всезнающими и всё могущими.
   В этот период моей учебы я усиленно работал над совершенствованием русского языка. В ход пускал умственную, зрительную и даже слуховую память, что, кстати меня часто вводило в заблуждение, т.к. преподавательница читала ╚карова╩, а необходимо было писать ╚корова╩. Я часто брал словарь и просто зубрил отдельные слова, а слова, в которых делал ошибки, исправлял красным, записывал в специальную тетрадь и старался ежедневно их перечитывать. При чтении художественной литературы особое внимание я уделял новым,  или считавшимися мною трудными,  словам. Порой из-за этого я не улавливал смысла прочитанного. Я все время был недоволен собой, но это не значит, что я всегда ходил хмурый и нелюдимый, наоборот, во мне все время присутствовало чувство юмора и жизнерадостности.
   Часто в компании я с большим трудом сдерживал себя от разговоров и комментариев, а также юмористических замечаний по сути данного разговора. В любом разговоре с товарищами, а иногда и при ответах преподавателям, я подбирая слова, не замечая этого вставлял украинские слова, иначе говоря, ╚по-украински мыслил╩. Иногда, путая русские и украинские слова, я добивался успеха, а  другой раз это вызывало смех. В дальнейшем этим приемом я часто пользовался сознательно.
   Забегая вперед, должен тебе сказать, дорогой мой читатель, что тот огромный мой труд по стиранию грани между городом и деревней,   не пропал даром. Известно, что уровень знаний, приобретенных в сельских школах, безусловно ниже уровня знаний городских. Это чувствовалось первое время учебы в техникуме. В дальнейшем эта грань постепенно стиралась благодаря упорному труду и я медленно начал выбиваться в передовики, обходя городских умников, причем не только в учебе по спецпредметам, но и в общем интеллекте. Это объяснялось тем, что я упорно учился работая над книгами, а также учился непосредственно у них. По истечению определенного времени они как бы выдохлись, тогда как я настойчиво продолжал свое самообразование. К концу учебы, т.е. на четвертом курсе, когда изучались спецпредметы, а тем более на практических занятиях, где работали засуча рукава,  тут уж мне равных не было.
    Под учебным корпусом в училище были большие светлые подвалы √ в них располагался своеобразный моторный музей. На стендах были установлены более двух десятков различных конструкций авиационных двигателей внутреннего сгорания, начиная с их зарождения и вплоть до самих современных. Здесь были двигатели как водяного, так и воздушного охлаждения. Часть двигателей более сложных конструкций были предназначены для разборки и сборки, т.е. для детального изучения и приобретения навыков. Причем они устанавливались на специальных стендах, где подключались бензо и маслопитание, зажигание, смазка, приборы контроля и управления. Эти двигатели запускались, на них производилось опробование работы приборов, регулировки клапанов и кулачков зажигания, регулировки карбюратора (подачи воздуха и бензина). Преподаватели специально делали перебои в работе двигателя, заставляя нас по характеру ненормальной работы двигателя определять ее причину. Нарушена регулировка клапанов, подача бензина, регулировка зажигания и др. √ все это можно было определить по звуку работы двигателя.
     В училище был и самолетный цех, где  непокрытые обшивкой стояли два типа каркасов самолетов и в другом зале один самолет в сборе, на которых мы обучались изучая их конструкцию и управление. Кроме того на открытой площадке стояло еще несколько учебных самолетов. В ночное время у самолетов, стоявших на площадке устанавливался пост и для порядка мы ходили в караул, охраняли их.  В числе самолетов, стоявших на площадке был самолет ТБ-3.
   Это четырехмоторный металлический моноплан с большим размахом крыльев сейчас уже не помню точно: толи 43 толи 63 м. Грузоподъемность ТБ-3 составляла 7 тонн. Чтобы иметь представление о его размерах, достаточно привести такой пример. Двигатели в этом самолете располагались в плоскостях (крыльях). Так вот в таком крыле человек среднего роста мог проходить по плоскости аж до второго двигателя. Т.е. толщина плоскости по лонжерону была около двух метров. Кстати там всегда на проходе лежали всегда ребристые резиновые коврики. Диаметр колеса был более трех метров. Колеса баллонного типа, накачанные сжатым воздухом.
   Однажды был такой каверзный случай. Часовой, сейчас я уже не помню его фамилию, карауля самолет ночью  забегает в корпус, где жили курсанты и кричит на весь коридор ╚Караул! Самолет ложится╩ На нижнем этаже жили старшекурсники, которые уже были в курсе дела, выскочив по тревоге на площадку, увидели как самолет медленно наклоняется в одну строну, а так как размах крыльев у самолета был большой, то это было довольно впечатляющее зрелище. Причиной этого происшествия, очевидно, было то, что часовой каким то образом проткнул покрышку приткнутым к винтовке штыком.
   Необходимо отметить, что в училище была очень хорошо поставлена учебно- воспитательная работа. Прежде всего училище было укомплектовано квалифицированными преподавательскими кадрами, а также имело отличную учебную базу, хорошо оборудованные наглядными пособиями классы. Как по общеобразовательным предметам, так и по специальности. Благодаря тому, что большинство основных преподавателей жили здесь же,  при училище, а курсанты, тем более, организация учебы, посещаемость были отличными. Прогул лекций являлся чрезвычайным обстоятельством и беспощадно карался. Только больные по распоряжению санчасти и караульные могли отсутствовать на лекциях. Внеурочное время тоже было хорошо продумано. Собственно это был авиатехникум с повышенной программой обучения, который жил по распорядку устава Гражданского Воздушного Флота (ГВФ). Гражданский флот готовил себе высококвалифицированный технический состав для эксплуатации аэродромов, самолетов и моторов.
   Для производства сложных навигационных вычислений, а также для аэродинамических расчетов нам преподавали элементы высшей математики (интегрирование и дифференцирование). Преподносили нам сложные расчеты и по двигателям внутреннего сгорания (расчеты шатунов, цилиндров, сферических камер сгорания, расчеты профиля крыла,  и др. Одним словом училище давало очень прочные и в большом объеме, не только профессиональные и общеобразовательные, но и интеллектуальные знания. Начальником училища был авиационный инженер Слубский, имеющий большой опыт работы в авиации. Он был близким другом начальника  Главного управления Г.В.Ф. Молокова. Заместителем по военной подготовке был комбриг Горшков. Военную подготовку вели офицеры старой закваски  с большим знанием дела : майор Объедов и др. Старшиной нашей четвертой роты был курсант  Василий Сериченко, родом из Пролетарского района города Сталино. Сериченко был намного старше нас, отслужил действительную воинскую обязанность на Китайской границе три или четыре года и считался у нас стреляным волком. Командиром взвода был курсант Карпов.
   Первый год учебы был, так сказать, годом выявления возможностей.  Выявляли кто на что способен и часть курсантов, не проявивших себя в учебе и жизни  были отсеяны.         Одни не вытерпели натиска учебы, другие проворовались, третьи разочаровались, попав не по призванию.
   Для меня лично учебный год закончился благополучно: по русскому языку я получил тройку, а это было для меня равноценно крупной победе. Должен откровенно признаться, что только к концу учебного года  впервые за весь год я написал контрольный диктант на ╚удовлетворительно╩. Не смотря на это наша ╚русачка╩, так мы звали преподавательницу русского языка, ни разу не оставила меня без стипендии. Отдельные товарищи, которые первые работы написали на ╚три╩ и ╚четыре╩ позже съехали на ╚два╩.  Предъявили претензии преподавателю, что она их лишила стипендии за одну двойку, тогда как я за год получил одну тройку по русскому языку, однако меня стипендии не лишали ни разу.  Преподаватель ответила, что я усиленно работаю над собой, а вы лодыри.  Он из пятидесяти четырех ошибок, сделанных в первом диктанте, к концу года сделал только четыре, что свидетельствует о его усиленных занятиях, а по остальным дисциплинам у него все четверки и пятерки.
     Все мы переживали детские годы и знали, как трудно большинство  мальчишек болезненно реагировали, если по каким либо причинам не пользовались уважением среди своих товарищей. В детские годы проживая в деревне я был до некоторой степени баловнем судьбы, т.к. мальчишек моих ровесников не было и я предводительствовал среди девчонок. А девчонки попеременно в меня влюблялись опять же потому, что больше не было в кого. Это до некоторой степени льстило моему самолюбию. Я безраздельно командовал, проявлял излишнюю инициативу во всех отношениях, попеременно благосклонно относился то к одной, то к другой девчонке.  Играли мы всегда только в ту игру, которую желал я, в то время меня обязательно поддерживала какая либо из девчонок.
   Я употребил слово ╚девчонки влюблялись╩ полагая, что каждому читающему эти строки ясно, что это была детская игра ничего общего не имеющая с настоящей любовью. Так вот попадает такой баловень судьбы в город, где уровень развития детей значительно выше, где дети играют в более изощренные игры. У городских детей  совершенно другой образ жизни, другие вкусы и другие потребности. В этих условиях я был белой вороной среди городских детей и предводительствовать безусловно уже не мог, скорее был объектом насмешек, т.к. не по-городскому говорил и мыслил.
   Был такой случай, когда я учился в шестом классе во второй школе на Ларинке в г.Сталино. Напротив нашей школы был семнадцатый гастроном, а возле него стояло несколько ларьков и киосков, где торговал один старик еврей с красивой белой бородой. Городские ребята решили подшутить надо мной, дают мне несколько копеек денег и просят купить им книжечку ╚Козлиная бородушка╩, автора Жида. Я подошел к киоску, засунул голову в окошко и ничего не подозревая говорю старику: ╚Дедушка дайте мне книжечку, автор жид ╚Козлиная бородушка╩. Этот старик схватил меня за волосы и давай колотить. Ребята успели в это время снаружи закрыть киоск на засов и смеются, падая от смеха.  Я же по своей наивности не знал даже что означает слово ╚жид╩. Это один из наглядных примеров моей деревенщины. В жизни таких казусов было очень много.
   Благодаря вот такой сложившейся обстановке при которой я потерял к себе расположение  и часто был предметом насмешек из-за моего украинского говора. Правда, говорил я по-украински литературно, но это не имело значения. По характеру я был добродушный, а живя среди девчонок не научился драться. Городские же ребята почему-то все были очень злые и драчливые и мне часто доставалось на орехи.
   Итак  я закончил первый курс авиа-училища и собирался ехать к родным в отпуск в деревню. Вы бы знали и видели, как тщательно я готовился к этой поездке. Я целый год собирал свою мизерную стипендию, держал ее для поездки домой и обратно. Кое какие вещи, всякую мелочь, мне удавалось купить. Купил пару белых маек. На них мне ребята как-то на груди тушью сделали эмблему училища, отпечатали ╚курицу╩. Купил также белые парусиновые туфли. Белые туфли в то время были мечтой молодежи, после того как прошла картина ╚Веселые ребята╩, где Игорь Ильинский и другие  щеголяли в белых костюмах и туфлях.
   Вы можете себе представить  такую картину: в отпуск едет молодой двадцатилетний парень, на нем белый китель, белые брюки на выпуск, белые туфли и носки и вершиной всему белая  фуражка с кокардой (капустой). На рукаве √ эмблема, на воротнике кителя галунные петлицы, и вдобавок ко всему на груди значок ГТО. Такая же форма, только темно-синего цвета  была парадная и повседневная. Все это тщательно подгонялось по фигуре, в фуражку вставлялась металлическая расчалка, а я был пострижен  под полный ╚бокс╩. Воображений было больше в то время, чем соображений. Прощальный вечер - и все мы с приподнятым настроением разъезжались по домам на летние каникулы.
                     В вагоне, по пути домой, я познакомился с двумя сестрами, вернее они познакомились со мной. Ехали они в Днепродзержинск к старшей сестре, которой было лет 28-30, младшей √ 17-18. Обе интересные. Хорошо одеты, по всему видно живут с хорошим достатком. Как настойчиво они приглашали меня  поехать с ними домой и провести у них часть отпуска. Жили они где-то над Днепром в дачном месте. Просили также мой адрес и хотели приехать ко мне. Я не мог дать им свой адрес, т.к. знал, что не кому у нас за ними ухаживать, да и сам не поехал к ним, сославшись на то, что я дома буду всего несколько дней и уеду далеко к брату, а потом к тетке. Фактически я стеснялся приглашать их к себе.
   Приехав домой к отцу и матери, я дней семь отдохнул в качестве гостя. За это время я успел везде показаться друзьям и знакомым.
   Было так, что местом встречи в нашей деревне являлся базар, расположенный в центре села, Когда-то на этом месте была церковь, а сейчас здесь были расположены два сельских магазина и небольшая площадь. В воскресные дни на базар сходились со всего села и из близ расположенных хуторов старики, старухи и молодежь. Старухи торговали сельскохозяйственными продуктами и судачили, мужчины старые и более молодые  пили пиво и водку, а также высматривали себе невест. Молодые парни и девчата встречались, влюблялись, обо всем договаривались, а некоторые просто выходили показать себя и посмотреть других. Здесь же обменивались новостями и сплетнями.
   В одно из таких летних воскресений на горизонте базара появился и я. В наглаженной белоснежной форме, до блеска начищенными пуговицами, весь в галунах. Как мне казалось меня заметили далеко при подходе к базару, как только я вышел  из проулка на базарную площадь. Весь базар обратил свой взор на меня. Так как меня там мало кто знал, сразу же встал вопрос: ╚Чей это?╩ В это время я торжественно приближался к базару. Так как все смотрели на меня, я чувствовал себя очень неловко, не знал куда мне девать руки, под ногами мне казались какие-то неровности. Из этого положения меня вывел мой соученик по седьмому классу Иван Архипович Самуха, работавший в Днепре машинистом паровоза (Днепром мы называли город Днепропетровск) и приехавший в этот момент в отпуск к родителям.  После того, как мы друг друга узнали, поздоровались, начали вести разговор, мне стало значительно лучше, исчезла скованность и неловкость. В те годы живой летчик, приехавший в деревню да еще в такой блестящей форме ГВФ, это значительно больше, чем в наше время космонавт. И хотя бюста на родине мне никто не ставил на вершине славы я находился.   Ко мне подходили все время знакомые и незнакомые односельчане, здоровались за руку, с чем-то поздравляли, с чем, я  и сам не знаю. О девчонках и разговора не могло быть, они все не сводили с меня глаз и если я здоровался с какой-либо  знакомой девчонкой, она была на вершине блаженства и остальные ей сильно завидовали.
   С одной из таких знакомых по школе девчонок у меня получился конфуз.  Романец Секлента звали ее в школе, а в Гуляйпольском педагогическом техникуме, где она училась, переделали ее имя на Люсю и здесь ее уже все знали, как Людмила Власовна. Я же этого не знал, и когда она подошла ко мне поздороваться, я ей громко ответил ╚Здравствуй, Секлента!╩ Она сделалась пунцовой от стыда и убежала..
   На второй день, в понедельник мать ушла к отцу на огород, который он сторожил, а я остался один дома и возился с починкой забора. Смотрю, заходит во двор совершенно незнакомая мне девчонка лет пятнадцати √ шестнадцати с длинными (как обычно у подростков √девчонок ) ногами. Лицо худощавое, ничем не привлекательное. По разговору и одежде видно, что не местная, а городская.
   Смело подходит ко мне, знакомится и сходу предлагает мне свою дружбу. Говорит, что вчера она видела меня на базаре, сегодня узнала где я живу и так как в ее глазах я был почти героем, она пришла ко мне. Позже я выяснил, что она была дочерью директора машинотракторной станции по фамилии Гайдай, присланного откуда-то к нам в село.
    Взбалмошная девчонка, начитавшаяся книг и не привыкшая к сельской жизни, увидев меня на местном базаре, воспылала ко мне любовью. Во мне она видела спасителя, который вывезет ее из села. На второй день она предложила пойти погулять в лес. На речке возле леса всегда было много отдыхающих дачников А также там был дом отдыха и несколько городских детских пионерлагерей  из Горловки, Красноармейска и др. городов. Во время прогулки из Горловки в лагерь Донбассэнерго прилетел самолет У-2. Самолетом управлял молодой летчик ГВФ в такой же форме, как и у меня. Приземлился самолет на окраине села возле леса. Сюда сбежалось много  людей как из села, так и из пионерлагерей, в особенности детей и подростков.  В числе ротозеев пришел и я.  Летчик, увидев меня в форме, посчитал, что коллега, отозвав меня в сторону, расспросил, кто я и откуда и предложил мне полетать на самолете. Полез в самолет, что-то там сделал, затем обращаясь ко мне громко объявил, что сейчас он меня проверит, не разучился ли я за отпуск управлять самолетом. Самолет этот был выполнен в учебном варианте, имел две кабины и двойное управление. В задней кабине была съемная ручка управления. Он посадил меня в переднюю кабину, сказал, чтобы я ничего не трогал, сам сел в заднюю кабину откуда и управлял самолетом. Взлетев, мы сделали круг над селом и сели.  Когда выключился мотор, летчик громко объявил, что летаю я неплохо. Я же в то время летать не мог. Правда у нас в училище на площадке стоял учебный самолет. Мы часто лазили в него, но изучать еще не изучали. Можете себе представить. Как вырос мой авторитет среди молодежи и в глазах потенциальных невест, как городских, так и деревенских. Возникли споры: управлял я самолетом или нет. Некоторые смекалистые догадались, что в самолете двойное управление. С каким восторгом и блеском в глазах встретила меня после полета Надя Гайдай. Однако дружбы у нас с ней не получилось, не смотря на то, что она была готова на все. Во-первых, она мне совершенно не нравилась, во-вторых,  с ученицами я не хотел иметь дело, в  третьих, мне не нравилась ее навязчивость.
   Через неделю после моего приезда я должен был идти в колхоз работать, чтобы помочь родителям зарабатывать трудодни, а также помочь завезти на зиму солому, сено и кое что другое. Дело в том, что мои родители были уже старые, а старшие братья и сестры имели свои семьи и помочь родителям уже не могли.  Каждое лето, когда я приезжал к родителям на каникулы, я обязательно работал в колхозе более двух месяцев. В разгар уборки урожая работы было очень много, работал на лобогрейке, очищал или взвешивал намолоченное зерно и выполнял целый ряд других работ. Рабочее время в колхозе во время уборки продолжалось целый световой день, с восхода до заката солнца. Будучи молодым здоровым парнем работу выполнял всегда тяжелую, стараясь за лето больше заработать родителям трудодней. Перед отъездом на учебу, за неделю до нее, я бросал работу,  отдыхал и готовился к отъезду.
   Не смотря на то, что в колхозе приходилось работать с раннего утра и до позднего вечера и что место работы (ток, где производили обмолот хлеба) находился около семи километров от деревни, все работающие на току ходили пешком туда и обратно.
   Я приходил домой, быстро кушал, мылся, одевался  и шел гулять еще  километра три в лес,
 где располагались дом отдыха и пионерские лагеря. Бродил по лесу до часу ночи, потом приходил домой, часа два-три спал и снова шел на работу.
   За время такого активного отдыха, за лето я хорошо загорал и закалялся, приезжал в училище крепким и закаленным. Многие меня спрашивали, где я так хорошо отдыхал.
   Второй год учебы проходил у меня в таком же плане, как и первый, за исключением того, что у меня начали проявляться чувства нежности к женскому полу. Одним словом я к концу второго года учебы влюбился в одну девушку. В нашей группе училось три девушки: Антипенко Кира, Браниш Надя и Шерстюк Люба.
  Антипенко Кира из города Енакиево, была небольшого роста, очень толстая, страшноватого вида, но добродушная девчонка.
   Браниш Надя родом из Молдавии была нормального веса, выше среднего роста, с продолговатым лицом и какой-то странной походкой. Ступни ног у нее были вывернуты наружу, спина прямая, плоская и немного наклонена назад. Нижняя часть таза была выпячена вперед. Ходила она в развалку, так  неся переднюю часть таза, как бы боясь расплескать воду.
   Шерстюк Люба √ ниже среднего роста, полная, пухленькая  с заметно выделяющимися женскими частями тела. Волосы кучерявые, красивые, черного цвета.. Лицо небольшое белое круглое, нельзя сказать, что красивое, но симпатичное. Маленький, слегка курносый нос. Глаза черные, большие красивые. Губы пухленькие, всегда  влажные, слегка вывернутые наружу, которые она очень часто, как то по-своему с большим кокетством красиво облизывала языком. Рот маленький. По характеру - добродушная, веселая, всегда улыбающаяся. Смеялась весело, задорно по малейшему поводу и без повода. Говорила очень много и быстро, но внятно с присущим ей кокетством.
   Ее нельзя было назвать красивой, но она была женственно привлекательной, обладала поразительной силой кокетства. Притворно любезная, умело пробуждала в собеседнике уважение к себе и даже любовь. В беседе со всеми держалась она как то свободно, как с товарищами по учебе, так и с преподавателями, как бы чувствуя свое превосходство над собеседником.  Училась хорошо. Правда, оценки ей ставились не всегда заслуженно. Отвечая преподавателям она делала какие-то многообещающие глазки, говорила много и быстро, без остановки, не всегда по сути дела но, таким образом, получала хорошие оценки.
   В нее влюбился преподаватель физики Росскин. Мужчина лет под тридцать (не знаю, был ли он женат или нет, но по внешнему виду он напоминал холостяка). О его любви к Любочке знало все училище и мы с гордостью называли его зятем восьмого взвода.  Мы часто просили Любу отвлечь его, когда он намеревался нас спрашивать. В этот момент Люба делала наивное выражение лица, масляные глазки, моргала ему и задавала ему бессмысленные вопросы своим сладким голоском, облизывая при этом свои пухленькие губки. Другой раз она сама хвастаясь говорила кому-либо, смотри как я сейчас разыграю Росскина и проделывала вышеописанный прием. В этот момент Росскин начинал бегать по аудитории, как-то по-своему подтягивая свои штаны, начиная при этом о чем-либо философствовать.  По национальности он был еврей, маленького роста, невзрачного вида с большой не по его комплекции головой. При разговоре гундосил и был похож на циркового клоуна. Но физику Росскин знал и преподавал хорошо.
   Родом Любовь Игнатьевна Шерстюк была из Красноармейска. Отец ее работал машинистом паровоза, жили они в достатке. По национальности √ украинка.
   Пришла пора и я безнадежно влюбился вот в эту девчонку. Это была моя первая любовь, любовь без взаимности и малейшей надежды, но ведь сердцу не прикажешь. Люба видела и знала, что я ее безумно люблю, это видели и знали мои товарищи по учебе, благодаря чему я часто был объектом насмешек за очевидно довольно глупый мой вид при встрече с Любой. Я никогда ни единым словом не проговорился ни своему близкому товарищу, ни ей о своей любви, т.к. знал, что это безнадежное дело. Мое откровенное признание в этих условиях стало бы достоянием училища и я стал бы притчей во языцех. Для того, чтобы каким либо образом вызвать отвращение к Любе и частично замаскировать свою любовь к ней, я часто делал глупости, т.е. грубил ей и оскорблял ее без всякого на то основания. А однажды при очередном оскорблении она также ответила оскорблением и я два раза ударил ее по лицу. За нее сразу же заступились и рекомендовали подать официальное заявление в комитет комсомола. Однако она заявила всем, что вы не знаете, я эту пощечину заслужила давно и это наше личное дело.
   Это ее решение, очевидно, вызвано тем, что ей очень нравилось быть любимой и она старалась как-то расположить к себе всех способных в нее влюбиться. После этого инцидента она продолжала со мной дружить и как мне казалось с еще большим вниманием ко мне. Сама же она любила старшекурсника еврея Яшку Фридмана, за которого на последнем курсе вышла замуж.
   Весной 1938 г., во время сдачи экзаменов, любовь моя к Любе достигла наивысшей точки. В это время я чуть не пошел под откос, т.е. чуть не провалился на экзаменах. Дело в том, что Люба знала, что я вел хорошие конспекты по основным экзаменационным дисциплинам, знала она и то, что я не откажу ей в просьбе вместе готовиться и вообще в любой ее просьбе.
   Она предложила мне вместе готовиться к экзаменам. После завтрака бери конспекты и жди меня на улице, а я возьму одеяло и свои конспекты и пойдем в лес на полянку, будем учить физику и загорать, говорила она мне.
   Для влюбленного это был наилучший вариант побыть наедине с любимой и я с большой благодарностью принял это предложение не подумав о последствиях. Однако, повторяя физику и решая задачи я смотрел на любимое мною женское тело и думал безусловно не о физике, а о Любочке, которая во всей своей красе была предо мной. Я мечтал о том, что как хорошо было бы, если б и она так горячо любила меня. Мы были бы самые счастливые люди на свете. Пытался я как-то намеками выразить свою любовь, однако она искусно отводила разговор в сторону и продолжала учить физику. К концу дня она, очевидно, решила поставить точку над ╚i╩ и завела откровенный разговор. Милый мой Андрюшенька, говорит она мне. Я вижу и знаю, что ты любишь меня, но я в этом абсолютно не виновна и помочь тебе ничем не могу, т.к. я люблю другого и мечтаю выйти за него замуж. С тобой же давай останемся друзьями.
   Три дня мы готовились по физике и я понял, что за это время больше забыл, чем выучил. На четвертый день я сбежал от нее. Бегло повторив весь курс физики по конспекту, на следующий день на экзаменах я окончательно завалился, но мне преподаватель все же поставил тройку, т.к. в течении года у меня по физике меньше четверки оценки не было При подготовке к экзаменам по другим предметам она снова договаривалась утром за завтраком идти со мной в лес заниматься. Я соглашался и обещал, а сам трусливо убегал в учебный корпус, занимал первый попавшийся кабинет, закрывался стулом и зубрил.
   Правда и в это время она не выходила у меня из головы, однако я настойчиво боролся сам с собой и тщательно готовился к экзаменам. Остальные экзамены я сдал на ╚хорошо╩ и ╚отлично╩.
   В прошлом году, во время отдыха в деревне, я встретил своего лучшего школьного друга Мишу Вовк, с которым вместе учился в седьмом классе. Мы с Мишей были друзья и одновременно соперники по учебе √ оба отлично занимались. После семи классов Миша уехал в город Енакиево и окончил там ФЗУ при металлургическом заводе.  Проработав два года на заводе, приехал в отпуск к родителям. При встрече я ему настоятельно посоветовал и помог поступить в училище. Проучившись в училище, я два года, а Миша √ год, в начале июня 1938 г. после сдачи экзаменов и торжественного вечера об окончании учебного года, мы с Мишей поехали снова на летние каникулы в деревню к родителям. В деревне мы жили друг от друга далековато, он в центре деревни, я на окраине, но родители наши были знакомы и дружили.
    Помню, на станцию Просяная мы приехали поздно вечером, часов в одиннадцать, В эту июньскую пору стояла жаркая погода. Выйдя из вагонов, мы поначалу решили ждать утра, ночуя на станции.  Но, посоветовавшись с местными жителями, мы решили домой идти ночью, т.к. днем стояла сильная жара, а надежды на поездку машиной не было никакой  (по заявлению местных жителей).  Взвалив на плечи чемоданы, мы пошли в  восемнадцатикилометровый поход. Сначала шли легко и хорошо, затем с каждым километром идти становилось все тяжелей.  Если учесть, что мы уже двое суток не спали, колотились с отъездом, поездкой и пересадкой в Днепропетровске, то можно понять почему мы буквально засыпали на ходу. К утру, не дойдя до деревни километра три, мы совершенно выбились из сил и решили немного отдохнуть. Облюбовавши место под копной соломы, стоявшей недалеко от дороги, мы прилегли, положив головы на чемоданы и моментально уснули. Проснулись мы часов в одиннадцать утра, когда солнце поднялось в зенит и припекло так, что с нас потек пот. Проснувшись, мы первоначально не поняли, где находимся, но потом пришли в себя. В это время мы услышали девичий разговор. Смотрим, по дороге идут три девчонки. Одна из них оказалась нам знакомая. Две других √ нет. Незнакомые девчонки были полной комплекции √ особенно одна из них.  У нее были настолько толстые ноги, что она до крови порастерла ляжки.
   Идти в это время было очень жарко, кроме того не было ни малейшего ветерка. Чтобы хоть как то спастись от жары, две толстые девчонки подняли до пояса свои юбки и прохлаждаясь шли по дороге мимо нас.  Когда они поравнялись с нами, Миша поднялся и говорит: ╚Девочки! Опустите юбки, до речки еще очень далеко╩. Девушки завизжали и убежали. Позже мы встречали их в деревне, но они, увидев нас, убегали прочь.
   Каникулы этим летом мы провели значительно веселей. Днем я снова работал в колхозе, а вечером мы с Мишей гуляли вдвоем. В воскресные дни я делал себе выходные, за исключением тех воскресений, когда мы с отцом брали в колхозе быков и арбу и завозили на зиму солому и сено. Однажды в воскресенье я ехал с поля домой с полной арбой соломы, проезжая мимо женщин, которые сидели на камнях возле одного двора и щелкали семечки. Я нарочно громко закричал на быков по-украински: ╚Соб, який небудь!╩. Женщины думали, что я городской и не умею управлять быками. Хохотали они до слез и с тех пор меня прозвали в селе ╚Соб, який небудь╩.
   Гуляя в лесу с Мишей, мы познакомились с пионервожатыми Горловского пионерлагеря ╚Донбассэнерго╩ и с шофером этого лагеря Иваном Щербаком, который был немного старше нас. Ваня подружился с нами и мы много делали поездок. Часто используя нас в качестве грузчиков он, одновременно, и нам делал много мелких услуг по подвозке грузов. Кроме того, он каждый раз, когда возил сотрудников лагеря в райцентр, в кино, брал и нас.
   Это лето отец мой сторожевал в лесничестве на бахче. Послал его сторожить колхоз по договоренности с лесничеством.  Урожай арбузов в этом году был исключительно большой, арбузы были крупные и очень сладкие, т.к. выросли на песке. Лесничество по договоренности с шофером часто завозило в ларек для продажи арбузы и продавали на территории дома отдыха и пионерлагеря по 30 коп за килограмм. Пользуясь этим мы часто завозили арбузы домой и в лагерь.
   Пионервожатые, работая в лагере второй год, видели меня в прошлом году, прониклись доверием ко мне и Мише и начали нам назначать свидания вечерами. Так началось у меня знакомство и в дальнейшем переписка в течении двух лет со Ступишиной Шурой из Горловки. Шура попросила у меня адрес и в течение моей учебы в авиа училище писала мне письма, причем переписка велась дружеская, а не любовная, с обеих сторон.  По окончании учебы переписка прекратилась.
   В этом лагере мы с Мишей также познакомились с врачом и начальником лагеря, обе были дамы 30-32 лет. Шутя они называли нас зятьями, а себя √ тещами и почему-то очень уважительно относились к нам. Они часто заставляли Шуру и Дусю (наших знакомых пионервожатых) накормить нас, т.к. мы целый день гуляли по лесу и домой кушать идти далеко. Мы также часто отдыхали днем в изоляторе лагеря. Кроме того нас всегда приглашали работники лагеря на проводимые в лагере торжества, а также мы присутствовали на именинах сотрудников и т.п. Часто я гуляя в лесу вечером не уходил домой спать, а шел к отцу на бахчу и ночевал у него в курене. Бахча в лесу занимала большую площадь, расположенную на песчаном грунте, где росли редкие кусты красной лозы. В воскресенье на бахчу из деревни приходило много подростков в большинстве девчонки 12-17 лет, чтобы полакомиться с арбузами. Для этого они разделялись на две группы. Одна группа появлялась из посадки с одной стороны бахчи и делала отвлекающий маневр, другая группа появлялась позже с другой стороны и воровала арбузы. Однажды я взял у отца ружье и залег в кустах в месте предполагаемого набега, а отец пошел в противоположную сторону и ходил там открыто. Вскоре с его стороны появилась отвлекающая группа, а через несколько минут  и нападение с моей стороны. Как только они зашли на бахчу и взяли по арбузу, я вылез из кустов и громко крикнул им: ╚Стой╩. Они бросили арбузы и бросились врассыпную.  Я выстрелил вверх два раза и у девчонок с перепугу подкосились ноги, они не могли дальше бежать, а две девчонки, которым было лет по 15-16 обмочились от испуга. Я поснимал с них платки и косынки, переписал их фамилии и передал леснику. Так прошли мои вторые летние каникулы. К первому сентября я вернулся на занятия в Харьков.
   На третьем курсе заниматься стало значительно легче, у нас много стало практических занятий в цехах, на площадках по изучению материальной части, где мы по несколько раз практически разбирали и собирали двигатели и самолеты, регулировали их работу. К этим занятиям уже не надо было готовиться и у нас появилось больше свободного времени. Я активно начал посещать все проводимые в училище мероприятия, усиленно начал учиться танцевать. Танцевали в то время фокстрот, танго, вальс и бальные танцы.
   В училище был свой хороший большой театр, где проходили все мероприятия, проводимые в масштабе училища. Большой кинозал на первом этаже с фойе и комнатами для занятий кружков.
   На втором этаже актовый зал на 800 человек с просторным фойе. В училище работали всевозможные кружки художественной самодеятельности, духовой оркестр, в учебном корпусе был хорошо оборудованный спортивный зал, свой стадион, расположенный сзади учебных  корпусов. За стадионом начинался большой лес, который тянулся 60 км до Белгорода. Стадион также служил  плацем для строевой подготовки. Месяца за два до октябрьских или майских праздников нас начинали тренировать по строевой подготовке, для участия в военном параде, которые раньше проводились в Харькове на площади Дзержинского.
    Сколько с нас сходило пота пока мы научились красиво ходить строем, зато как хорошо нас встречали на площади, когда мы проходили торжественным маршем в темно синей форме, в белых перчатках и один в один ростом. Во время праздников нас поднимали в 5 часов утра, в течение часа мы одевались и завтракали, затем строились поротно, вольным стилем выходили на асфальт в город, а затем строем из района Сокольников шли на площадь Дзержинского.
    На площади часа полтора стояли, ждали начала парада, затем проходили мимо трибуны и снова этим же путем возвращались в училище. За это время мы проделывали марш-бросок длиной 12 км. В училище возвращались сильно уставшими, отдыхали и шли на праздничный обед. С 16 часов и до 24 часов проводились всевозможные праздничные гуляния: кино, танцы, самодеятельность, выступления приглашенных артистов и многое другое. Надо отдать должное, что начальник училища очень любил устраивать нам вечера, балы. Особенно красивыми были Новогодние вечера, готовили всевозможные костюмы маски на что он щедро отпускал средства. Он, заботясь о нас, приглашал на наши вечера студентов медицинского, педагогического или торгового института, мы заводили знакомства и в дальнейшем поддерживали их.
   Особенно хорошо проходили такие встречи в летний период, когда можно было организовать гулянье на стадионе или на лесной поляне. Там устраивались всевозможные игры, танцы под духовой оркестр, соревнования, аттракционы.
   Осенью 1938 г. на одном из таких гуляний, посвященных началу Нового года, я познакомился со студенткой третьего курса педагогического института Галиной Прилуцкой, с которой в дальнейшем долго дружил. Родом Галина была из села Прилуки Купянского района под Харьковом. Родители ее работали путевыми обходчиками на железной дороге и жили в нескольких километрах от Купянска в отдельном дорожном домике. У них было большое подсобное хозяйство: сад, огород и много земельных участков культивируемых на отчужденных землях вдоль железнодорожного полотна. Жили они зажиточно и очень хорошо.
   За время летних каникул моя любовь к Шерстюк Любе немного остыла, а приехав в училище я все время старался ее избежать и забыть. В свою очередь она тоже, увлеченная Яшей, была всецело поглощена им. Яша в этом году оканчивал училище и будучи на последнем курсе, выпросил у руководства училища комнату в преподавательском доме и они вместе стали жить.  В 1940 г. Люба родила Яше дочь, вследствие чего аттестат об окончании училища не получила, т.е. училища она не закончила. Позже закончить учебу она не смогла, т.к. училище преобразовалось.
   В июне 1940 г. я окончил учебу и уехал в армию, потеряв из виду на долгие годы Любу. Летом 1960 г., т.е. через 20 лет, я снова встретился с Любой в Харькове, но об этой встрече я расскажу позже. Третий год учебы прошел быстро и совершенно незаметно, без острых моментов. Я поддерживал дружбу с Галиной и изредка отвечал на письма Шуры из Горловки. Письма эти носили дружеский характер. С Галиной встречался скорее по привычке, чем по любви и потому, что ей так хотелось. Кроме  того она познакомила свою подругу с моим лучшим другом в училище Иваном Фоменко и мы вчетвером встречались и проводили время. Нельзя сказать, что мы не ждали встречи, однако встречаясь мы не испытывали того восторга, который проявляется при встрече с любимым человеком. Скорее всего мы нравились друг другу и нам нравилось встречаться, а может быть встречались потому, что все встречаются. Во всяком случае я не обманывал ее и не объяснялся в любви, она тоже о своих чувствах ничего мне не говорила. Так продолжались наши встречи в течение двух лет, вернее встречались полтора года, а полгода переписывались, т.к. в начале сорокового года она уехала на преддипломную практику в город Житомир, в школу.
   По окончании третьего курса мы все были направлены в летние военные лагеря, где проходили практику. В отпуск на каникулы я поехать не смог. Последний вечер перед отъездом в лагерь, я встречался в городском парке с Галиной. Вдруг поднялся сильный ветер и дождь, мы побежали к трамвайной остановке, где с трудом смогли сесть только на третий трамвай, примостившись в темноте на задней площадке. Мы ехали с Галиной к ней на квартиру. Проводив ее до двора, я постоял немного и начал собираться ехать обратно, т.к. после дождя на улице было прохладно и с деревьев капала вода. Я полез в карман за платком и обнаружил, что у меня пропал кошелек с документами и деньгами. Одет я был в соколочку с короткими рукавами и карманчиком, и в брюки. Но так как утром в шесть часов мы должны были уезжать на вокзал, я в кошелек собрал все документы: паспорт, комсомольский билет и некоторые фотографии, а также полученные на отпуск деньги в сумме 300 рублей. Через неделю паспорт и комсомольский билет подбросили в городе Харькове, а остальное все пропало.
     Практику мы проходили в Роганской школе летчиков наблюдателей (летнабов) под Харьковом. Там нас в течении трех месяцев обучали летать и обслуживать самолеты. Тренировались на самолетах Р-5. Это были двухместные полуторапланы, предназначенные для разведки, устаревшей конструкции. За время лагерной практики, за знания, трудолюбие и умение, я получил одну из отличнейших характеристик и в училище вернулся этаким героем, далеко оставив позади городских умников и всезнаек. Началось мое время. Я стал красивым и умным, со мной стали советоваться, к моему мнению и моим советам прислушиваться. Трудом, упорством и силой воли я завоевал авторитет среди своих товарищей. Здесь проявился украинский характер по известной пословице: ╚ СамозванцЁв нам не треба, а командиром буду я■. Мы все приступили к занятиям на четвертом курсе.
   В училище у меня было два близких товарища. Это Бинга Зиновий, с которым я вместе учился в ФЗО и работал в Донецке на металлургическом заводе и Фоменко Иван √ тоже земляк родом из села Яровая Краснолиманского района Донецкой области. Ваня был инертный, медлительный, разговаривал медленно. Сдружились мы с Ваней в октябре 1936 г., когда нас двоих назначили агитаторами по выборам в Верховный Совет СССР  по новой Сталинской Конституции. Агитацию мы проводили в женских общежитиях, где жили заключенные, строившие завод. Это были женщины и девушки, осужденные за мелкие недостатки в торговле и другие мелкие проступки, осужденные на небольшие сроки и без лишения права голосовать (не дали по рогам). Жили они в двухэтажных домах по 8-10 человек в секции. Здесь были представительницы городов и сел. Украины, Белоруссии, России по национальности евреи татары, греки, грузины и др. Домики эти были расположены на окраине леса в четырехстах метрах от нашего училища.
   Под видом выполнения общественной работы мы с Ванею часто беспрепятственно уходили из расположения училища без увольнительной. Немного побеседовав со своими избирателями, уходили на опушку леса и там вдвоем долго сидели и мечтали обо всем. Так у нас завязалась дружба, которая продолжается до настоящего времени. Ваня живет в Красном Лимане, с 1945 г, работает на железной дороге, женился, как и мечтал в молодости на ⌠учителке■, как он говорил тогда. Приезжая в Донецк, он всегда проведывал меня.
   C Зиновием Бианга я знаком значительно раньше, до училища.  Однако Зиновий другого плана и характера человек и, хотя я с ним дружил и продолжаю дружить сейчас, у него в училище были другие товарищи. Дело в том, что в Харькове, в институте иностранных языков училась моя землячка из села Большая Михайловка Фалей Соня, с которой я познакомился в селе во время летних каникул. Узнав, что мы оба учимся в Харькове, она дала мне свой Харьковский адрес. Вернувшись с каникул, я ее познакомил с Зиновием, с которым она потом долго дружила. Однако позже она вышла замуж за летчика, приехавшего в длительную командировку из Москвы на авиазавод. С этим летчиком я познакомился на заводе, а затем по ее просьбе познакомил ее. В 1939 г. по пути в Ленинград в октябрьские праздники я останавливался в Москве у Сони. Ходил на демонстрацию и впервые видел на трибуне Ворошилова, Сталина, Калинина и др.
   Возвращаясь немного назад я хочу рассказать еще несколько интересных случаев, произошедших в моей жизни или жизни моих друзей.
   При поступлении в авиаучилище мы все проходили тщательный врачебный осмотр. Первоначально в центральной поликлинике города Донецка, а позже проходили мандатную комиссию в городе Харькове. В назначенное время в центральной поликлинике группа в 20-30 человек раздевалась до трусов и проходила более десятка врачей. Кроме того в одной из комнат, наподобие ванной комнаты, на подоконнике стояли баночки и стаканы с надписями наших фамилий, Медсестра поочередно направляла каждого из нас, при этом говоря: ╚Заходите сюда, найдите свой стакан и помочитесь в него╩. Один из поступающих заходит в эту комнату и через несколько минут выходит оттуда мокрый весь с ног до головы. Сестра спрашивает его в чем дело, почему он мокрый? Он отвечает: ╚Вы же сказали помочиться╩. Оказывается он нашел свой стакан, набрал в него из-под крана воды и облился водой. Мочился в прямом смысле этого слова.
   В субботний вечер весной 1938 г., на легковой военной машине в училище приехал старший лейтенант в общевойсковой форме. Разыскав и поговорив с нашим командиром батальона, последний распорядился дежурному по училищу срочно разыскать меня. Вскоре я подошел к комбригу и ничего не подозревая доложил о своем прибытии. Стоявший в стороне старший лейтенант подходит ко мне, берет меня под руку и ведет к машине. Открыв дверцу, предлагает сесть в машину. Я спрашиваю его: ╚Куда будем ехать?╩. Он отвечает: ╚Потом узнаешь╩. Несколько месяцев тому назад в училище были арестованы два преподавателя. Это начальник физподготовки тов. Маршал и один майор из бывших преподавателей военного дела.
     Кроме того, ходили слухи, что арестовано несколько курсантов со старших курсов, но этих товарищей я не знал и не обращал на это никакого внимания.
   Когда я сел в машину, я вспомнил эти разговоры и перетрусил, но вскоре узнав все успокоился. Оказывается в штабе Харьковского военного округа в чине полковника служил мой двоюродный брат Иван с такой же фамилией как и у меня, которого я никогда не видел. Мой и его старшие братья живя неподалеку друг от друга в беседе узнали, что мы живем в одном городе. Адрес мой Ивану сообщил его родной брат Петр. Иван решил со мной познакомиться и в день именин жены прислал за мной своего адъютанта.
   Когда на второй день я вернулся в училище, там ходили слухи, а очевидцы рассказывали, как меня арестовали и даже уже рассказывали, что я натворил.

Служба накануне войны.
 Шел 1939 год. В воздухе чувствовалось приближение грозы Отечественной войны, но мы были молоды и безусловно об этом ничего не знали и не хотели думать. В октябре 1939 года много курсантов из нашего училища почему-то направили в Ленинград для продолжения учебы в военном авиационном училище. Приехав в Ленинград мы прожили там неделю, походили по музеям и снова вернулись в Харьков заканчивать учебу.
     В январе 1940 г. в училище отобрали около двухсот курсантов комсомольцев и срочным порядком тренировали на лыжах в лесу под Харьковом, а затем отправили на финскую компанию По приезду под Ленинград из нас стали формировать лыжный батальон, но в этот период финны запросили перемирие и нас снова вернули в училище.
    В конце апреля 1940 г. из отдела кадров ВВС Красной армии из Москвы в училище приехал некий полковник.  Он долго изучал наши личные дела и в конце мая вместе с заместителем начальника училища комбригом Горшковым в актовом зале собрали отобранных полковником сто человек и объявили, что нижепоименованные курсанты (зачитали фамилии) до 8 июня с.г. должны сдать государственные экзамены. После сдачи экзаменам всем будет присвоено воинское звание и все будут направлены в авиационные полки ВВС. Пока мы готовились и сдавали  госэкзамены, нам по приказу министра было присвоено воинское звание воентехника 2-го ранга и одновременно выданы аттестаты и удостоверения по линии ГВФ √ техника третьего класса по эксплуатации самолетов и моторов. После этого были распределены группы по воинским частям, выданы проездные документы и мы командами должны были выехать в свои части.
   В период сдачи экзаменов из Житомира в Харьков приехала Галина, закончив свою преддипломную практику. Галина встретилась со мной, была чем-то озабочена и немного придя в себя предложила мне расписаться в ЗАГСе. Меня это предложение озадачило, т.к. я его не ожидал. Судя по нашим отношениям разговора на эту тему у нас никогда не было. Я отверг это предложение, т.к. боялся, что женитьбой завалю государственные экзамены. Кроме того, если бы я Галину любил так как Любу, предложение было бы наверняка принято.
   Я предложил Галине к решению этого вопроса вернуться после сдачи госэкзаменов к тому же и она должна была дипломироваться. Галина этот отказ поняла по-своему.
   Закончив учебу мы разъехались. Я √ в Овруч, в 89 истребительный авиационный полк, она √ в город Житомир, в школу на работу. Снова у нас завязалась длительная, скорее дружеская, чем любовная переписка. В нашу команду, направляющуюся в Овруч, входило 15 человек, нам всем были выданы удостоверения офицеров Красной Армии, но мы еще не были обмундированы в военную форму и ехали цивильными или в форме ГВФ. По окончании училища нам выдали подъемные как по линии ГВФ, так и по военной линии. Впервые в жизни мы получили по 5 с лишним тысяч рублей. Это были огромные для нас деньги. По пути в Овруч мы решили сделать трехдневную остановку в Киеве. Через военного коменданта добились мест в гостинице (нашлись ловкачи, которые обманули коменданта, впарив ему о необходимости остановки) и начали понемногу проматывать деньги. По приезду в Овруч оказалось, что наш полк уже погрузился в вагоны и скоро должен отправиться в путь. Мы с ходу сели в вагоны и через несколько часов отправились в Западную Украину. Поездив в эшелоне несколько дней и побывав в Тернополе, Трембовле и других городах мы снова вернулись в Овруч.
   Помню в Трембовле мы стояли двое суток с эшелоном в тупике. В это время стояла жаркая погода. Недалеко от нашего эшелона был искусственный открытый бассейн, как бы вмонтированный в протекавший с гор ручеек (точнее небольшая речушка). По сторонам бассейн был хорошо оборудован кабинами для переодевания, скамейками и пляжем. Мы ходили туда купаться. Метров шестьсот от этого бассейна на холме, который заметно возвышался над городом, стоял женский монастырь. Так как мы считали, что прибыли за границу и большинство из нас никогда не видели монастыря и тем более живых монашек, мы решили под любым предлогом побывать в монастыре и посмотреть монашек.  Сказано сделано. Выбрав момент мы группой более 10 человек проникли в монастырь и все было бы нормально, если бы среди нас не оказалось одного ненормального, который начал ловить и тискать монашек, тащить их в бассейн купаться. Дело дошло до командования полка и нам здорово попало на орехи.
   По возвращении в Овруч, полк получил самолеты И-16 и, потренировавшись немного, снова вылетел в западную Украину, в город Луцк. Мне же пришлось еще немного задержаться в Овруче, так как на последних тренировочных полетах мой летчик при посадке поломал изрядно свой самолет. Мне пришлось поработать более двух месяцев на его восстановлении, т.к. были полностью выломаны узлы крепления заднего колесника (костыля) и узел крепления стабилизатора. Это требовало наращивания этих узлов и их сложной нивелировки. Неправильная установка стабилизатора (изменение узла атаки) приводит к большой нагрузке на ручку управления летчика и прямолинейной устойчивости при полетах.
   Дежуря как-то в офицерской столовой еще до вылета полка в Луцк, меня пригласила вместе пообедать работница столовой (калькулятор). За обедом мы познакомились и, как выяснилось, эта красивая молодая дамочка,  была привезена в этот городок из Кубани одним майором, летчиком сорока лет, ей же было двадцать четыре года, и у них была девочка 4-х лет. Звали эту дамочку Евгенией.
    Полк майора был переброшен куда то на другой аэродром, а Женя жила и работала в Овруче. В течение трех месяцев я жил в авиагородке, три раза в день приходил кушать в столовую и Женя три раза в день встречала меня, заводила в служебную комнату и мы вместе кушали. Чувствовалось, что Женя предпринимала все меры к тому, чтобы почаще встречаться, однако я избегал встреч под всякими предлогами и по-прежнему помнил Любочку, несмотря на то, что Женя была гораздо красивее Любы. Смуглый цвет кожи, красивые черты лица, стройная, как выточенная по шаблону фигура (ничего лишнего и все на месте). После того, как я отремонтировал самолет, вызвал летчика и летчик улетел в полк, я стал собираться к отъезду. Женя мотивируя тем, что очень сильно меня любит, начала собираться со мной ехать. Я категорически отверг ее поездку со мной и уехал. Больше мы не встречались.
   Хочу рассказать еще несколько забавных случаев, произошедших в Овруче во время моего там пребывания. Овруч небольшой городок западного типа с узкими улочками и одноэтажными домиками. В городе был большой городской парк с громадными вековыми деревьями. Аллеи парка заросли высокой густой кустарниковой изгородью. Вечером парк не освещался и по нему страшно было ходить.  90% населения этого городка составляли евреи. Чем они занимались, кроме торговли и пошива я не знаю, т.к. не видел фабрик и заводов. С северо-западной стороны, примыкая непосредственно к городу,  расположен военный городок, а за ним √ аэродром. При входе в городок с правой стороны расположено городское кладбище, которое более километра тянется вдоль забора городка. Территория кладбища была очень большая и заросшая громадными деревьями и кустарниками. По кладбищу проходило много протоптанных тропинок в разных направлениях. Могил и крестов на кладбище совершенно не было видно, изредка над тропинками попадались сделанные для отдыха деревянные лавочки. Кладбище от военного городка было отгорожено колючей проволокой и густой живой изгородью. В связи с тем, что военнослужащим на выход из городка необходимо было иметь пропуск или увольнительную, в заборе было проделано несколько замаскированных проходов, причем со стороны городка подход к проходам заметный, а со стороны кладбища тропинку к проходам очень трудно было найти. Вечерами к кладбищу из городка проходило много девушек и женщин, в особенности в субботние и воскресные дни.  Обитатели же военного городка на свидания ходили не со стороны проходной, а через дырки в заборе.  Встречались и свиданничали на кладбище и в парке культуры и отдыха. Все прибывшие на свидание подруги, и те, что прибыли впервые располагались на полянке перед центральным входом на кладбище. Военнослужащие не имеющие подруг приходили на поляну, обращались к женщинам, спрашивали, кто свободен. Знакомились и в дальнейшем назначали встречи.
   Пожилым местным жителям эти свидания на кладбище были не по душам и один старик решил отучить свиданничание на кладбище. После наступления темноты, пришел на кладбище, одел на себя белую простынь и как призрак начал ходить за парочками. Если парочка идет по тропинке, призрак на определенном расстоянии следует за ней, парочка останавливается √ он тоже останавливается, парочка идет к нему √ он удаляется. Кругом большие заросли, темнота, кладбище занимало большую территорию, все это наводило ужас на посетителей. Однако кладбище было очень хорошим местом для посетителей и отучить от него таким способом не удалось.
   Однажды один старшина сверхсрочник, имеющий право  носить оружие (наган), будучи начальником по вооружению, гуляя вечером на кладбище со своей подругой наскочил на этого поднявшегося ╚мертвеца╩ в белой простыне. Старшина погнался за призраком, крикнул несколько раз  ╚Стой, стрелять буду!╩ и выстрелил безусловно вверх. Призрак был сильно перепуган, бросил белую простынь и скрылся в кустах. С тех пор призраки долго не появлялись.
   Когда еще наш полк базировался в Овруче два друга пригласили меня в воскресный день пойти с ними позагорать на речку, которая протекала в трех километрах от города. Когда  мы пришли на речку, там оказались три девчонки, как позже выяснилось две из них были их подруги, третья предусмотрительно была приглашена для меня, т.к. просила подруг познакомить ее с каким ни будь кавалером. Этим кавалером оказался я.
   Фира √ так звали мою новую знакомую. Мы всей компанией прошлись вдоль берега и выбрав для купания подходящее место, начали купаться. Все разделись кроме моей новой знакомой Фиры, сели на берегу, свесив ноги в воду и болтали каждый со своей принцессой. Внешностью Фира была очень красивая, молодая, плотная, чуть √ чуть располневшая, одета была в дорогие и модные в то время шелка. Год тому назад она окончила 10 классов, ей было 18 лет и она еще нигде не работала.
   Мать Фиры торговала пивом на центральной улице города, а отец ее был главным закройщиком военторговских швейных мастерских. В то время в авиации офицеры получали Ворошиловский дополнительный паек по твердым ценам: там были: масло, сыр, сахар, мука, сгущенное молоко и др.). А также нам давали лимитные книжечки на приобретение по отдельным номеркам этих книжек отрезов на пальто, костюм или что-либо другое.
   Фира, познакомившись в процессе беседы со мной, как деловой человек перешла сразу к делу. Спрашивает меня, могу ли я на следующий месяц отдать ей свой доппаек и талон ╧32 с лимитной книжки, по которому сейчас можно получить красивого цвета бостоновый отрез на костюм.  Меня это крайне озадачило и я сказал, что не помню, есть ли у меня этот талон, посмотрю мол дома.  Так как все остальные купались, я настаивал на том,  чтобы Фира тоже разделась и пошла купаться. В конце концов под напором также всех остальных,  И о ужас! Её ноги выше колен были очень грязные, кое где были видны потеки, нижнее белье, а точнее трусы зашкарублые, цвет их очень трудно было определить. Я  столкнул ее с берега в воду и на этом наше знакомство было закончено.
   Наконец после  двухмесячного ремонта самолета и жизни вне части  в сентябре 1940 г. я прибыл в полк.  Полк был расположен на аэродроме в четырех километрах от северо - западной части Луцка. В двух километрах от аэродрома, с западной стороны протекала река Стырь, которая большую часть города отсекала к востоку. Река была небольшая, но полноводная, свое начало она брала с Карпатских гор и протекала в северо-западном направлении, впадая в Припять.  Луцк в то время был небольшим городком западного типа, с одноэтажными зданиями и населением немногим более 30 000 человек. Промышленности в городе никакой не было, кроме пивного завода, множества мелких торговых точек и индивидуальных пошивочных мастерских. Через город проходила государственная автодорога : Брест √ Луцк- Ровно √ Житомир √ Киев. На расстоянии двух километров от аэродрома в северо-западном направлении проходила дорога Луцк √ Киверцы, здесь же начинались леса, которые тянулись далеко на северо-восток и сливались с Белорусскими лесами.
   Вдоль дороги, идущей из Луцка на Киверцы,  мимо аэродрома, по обе стороны, на расстоянии 500-800 м  стояли отдельные домики, напоминающие Потемкинские деревни. Аэродром был стационарный, грунтовой с ангарами. С апреля 1941 г. подвергся генеральной реконструкции.
       Младшие специалисты полка, а также рядовой и младший состав батальона аэродромного обслуживания жили на окраине города в четырех километрах от аэродрома, в бывшем военном городке панской Польши. Городок состоял из нескольких двухэтажных зданий (казарм) и всевозможных складов. Городок огорожен высоким забором и расположен вдоль дороги, ведущей на аэродром. Рядом  с забором военного городка, среди огромных деревьев стояло несколько жилых зданий. Одно из них двухэтажное с несколькими башнями готического стиля. Офицерский состав полка жил также в военном городке, построенном для офицеров Польской армии, который находился в городе напротив железнодорожного вокзала. Этот городок был также огорожен красивым металлическим забором с красивым центральным входом. Офицерский состав жил в общежитии гостиничного типа, в основном по два человека, но были номера и на одного. На нижнем этаже была красивая столовая, клуб, мастерские и кладовая для личных вещей, гардероб для верхней одежды, а при столовой - буфет.  Офицеры, не прослужившие в армии четыре года находились на казарменном положении и в связи с этим питались в столовой бесплатно. В числе офицеров срочной службы, в основном были мои товарищи, которые кончали училище не военное, а ГВФ, не смотря на то, что мы там учились четыре года. Но были и товарищи, кончавшие военные училища. Так как там срок учебы был три года, то последний год они дослуживали офицерами. Нам же из четырех лет зачли почему-то только два года. Рядом в военном городке был расположен квартал, где жили семейные офицеры. А в батальоне аэродромного обслуживания, в столовых, на складах, а также в сфере учета товарно-материальных ценностей, работало много гражданских лиц, особенно женщин из числа жен офицерского состава.
   На вооружении полка были истребители типа И-16. Это был моноплан с низким расположением крыльев весом до 3.5 тонн с двигателем воздушного охлаждения. Развивал скорость при пикировании свыше 600 км/ч Крейсерская скорость 400-450 км/ч. Очень маневренный самолет, но благодаря большому лобовому сопротивлению много терял в скорости. Поскольку во вновь сформированном полку личный состав полностью состоял из молодых офицеров, как летчиков, так и техников, командование полка принимало все меры к усовершенствованию летных качеств личного состава, для чего учебные полеты происходили почти каждый день и в любую погоду. Кроме того полк охранял границу.
   Ежедневно одна из четырех эскадрилий полка несла службу по охране границ, находясь на дежурстве, а одно звено этой эскадрильи находилось в готовности номер один. В начале 1941 г. командование авиадивизии перебазировалось  из Дубно в Луцк. Здесь же находился  и штаб пятой пехотной армии. Командиром авиадивизии был полковник Иван Зыков. Помощником комдива был комбриг Лакеев. Я на командовании дивизии останавливаюсь потому, что  вокруг полковника Зыкова ходило столько фантастических легенд, о достоверности которых я не могу свидетельствовать под присягой.  Однако некоторые его странности достоверно известны и мне. Говорили, что он воевал в Испании, был в плену у немцев. Позже, как будто в Германии,  при нашем посольстве стал военным атташе, после чего назначен командиром нашей дивизии.  Зыков для того, чтобы отличаться от других, покрасил свой истребитель И-16 в серебристый цвет, вдоль всего фюзеляжа сделал большую ярко-красную стрелу. Он часто летал из полка в полк, при этом объявив всему составу полка, что если он прилетев в наш полк прошел над городом два раза бреющим полетом, значит весь личный состав полка, где бы он ни находился: в ресторане, на танцах или в каком либо другом месте, обязан по тревоге немедленно явиться на аэродром. Это касалось воскресных и праздничных дней.
    Командование полка, в свою очередь, выработало свои мероприятия по сбору в этих случаях личного состава. Для этого в назначенные в городе условные места сбора подъезжала дежурная машина и собирала личный состав. В один из воскресных дней он действительно устроил  полку тревогу таким путем, полк быстро собрался на аэродром, но один из офицеров не успев переодеться явился в строй в парадной форме при галстуке.
   Зыков, осмотрев личный состав полка, вызвал из строя офицера в парадной форме, объявил ему благодарность, и начал всячески восхвалять его перед строем, тогда как всем было ясно, что этот офицер, гуляя в городе, просто не успел переодеться.
   Другой не менее смехотворный случай. Как-то в воскресный день дежурила наша эскадрилья. И в это время в полк прилетел командир дивизии. Дежурный срочно выложил ему посадочные знаки ╚Т╩ и ждет посадки. Однако Зыков несколько раз заходил на посадку, снижался, затем снова давал газ  и уходил на второй круг. В конце концов командир дивизии сел. Дежурный по аэродрому пошел на встречу к нему для доклада, однако доложить не смог, т.к. комдив начал его ругать, говоря при этом: ╚Что тебе Ваня Зыков бык, что на коров должен садиться╩. Взлетная полоса аэродрома была расположена на  небольшой возвышенности, а отчужденная полоса понижалась к речке так, что дежурный стоя на месте посадки не мог видеть границу аэродрома, где как раз в этом месте паслось несколько коров. Хотя эти коровы не были помехой для посадки он все же сделал серьезные замечания сначала дежурному, а затем командиру полка. О его нескромности можно судить по следующим обстоятельствам. Помощником к нему был назначен знаменитый в то время летчик, герой советского союза Лакеев, имевший звание комбрига. Зыков любил появляться в полках в сопровождении старшего по званию своего заместителя Лакеева. Первое время, когда они появлялись в расположении какого либо полка дежурный обязательно намеривался докладывать старшему по званию, т.е. Лакееву. В этом случае Зыков брал за рукав своего заместителя, отталкивал назад, выходя в это время вперед и говорил: ╚Докладывайте мне╩. Много ходило про него и других легенд.
   Так как мы стояли на границе, у нас часто проводились ночные учебные тревоги, когда весь личный состав обязан был срочно явиться на аэродром. По тревоге мы все бежим, а по пути нас подбирают машины. Самое большее, что нас в то время беспокоило, так это то, что мы не принимали никаких мер, когда над аэродромом пролетал немецкий самолет разведчик. Мы же в летнее время дежурили на аэродроме с трех часов ночи, а мер к нарушителю границы никаких не принимали. При появлении разведчика, дежурный по аэродрому должен был запросить разрешение на вылет командира полка, а тот выше. И так аж до Москвы. Пока спрашивали разрешение на вылет, разведчик час полтора где-то летал над нашей территорией и потом возвращался.  В этот период некоторые наши полковые юмористы говорили, что завтра в Берлине будут продавать наши фотографии. Когда один капитан за неделю до начала войны, дежуря звеном вылетел без разрешения командования и посадил на аэродроме немецкий самолет, то этого капитана вызвали в Москву и мы его больше не видели. Такая постановка вопроса нас очень возмущала, нам было очень обидно колотиться всю ночь дежуря, а в нужный момент бездействовать. Больше мне нравилось в этом отношении в послевоенный период, когда в начале периода холодной войны партнеры по НАТО пробовали нарушать наши границы в разных местах и каждый раз получали по зубам, а в официальных сообщениях было сказано, что нарушитель при появлении наших истребителей ушел в сторону моря.
     Мы были молоды, не обстреляны, не имели практики боевых действий,  не нюхавшие пороха, тогда как перед нами стояли немецкие войска, оккупировавшие всю Европу, с большим опытом ведения войны. Да и немецкие самолеты в то время были значительно лучше наших. Правда перед началом войны в каждый полк поступило по одному новому истребителю, которые по своим летно√тактическим данным не уступали немецким. Но их было только по одному, для обучения летно-технического состава. Это были высокоскоростной истребитель перехватчик МИГ и истребитель ЯК-3. Последний во время войны зарекомендовал себя с самой хорошей стороны.
    В марте 1941 г. я подал рапорт командиру полка с просьбой предоставить мне отпуск для женитьбы на Галине, которая окончив институт работала в Виннице, в школе учительницей. Прошло около года с тех пор, как мы с ней разъехались после экзаменов. Все это время мы регулярно переписывались и, как мне казалось, договорились обо всем. Прожив год в Западной Украине, я сильно затосковал по друзьям в училище, где за четыре года мы привыкли друг к другу. В полку сдружиться еще не успел, мне почему-то казалось, что у новых моих друзей, молодых офицеров полка, совершенно другие мысли и другие интересы, поэтому дружеского контакта не успел завести ни с кем. В такой обстановке я и вспомнил Галину и начал ей писать хорошие, теплые письма. Она отвечала мне взаимностью. В дальнейшем мое воображение сыграло решающую роль, мне стало казаться, что я люблю Галину, хотя часто ловил себя на том, что при воспоминании о Галине я не чувствовал той душевной теплоты, которую испытывал при воспоминании о Любе.
   Итак, я получил отпуск и на всех парах помчался в Житомир к Галочке. Разыскал квартиру, где она жила у хозяйки и стал ждать ее с работы. Хозяйка, женщина лет сорока, очень тепло меня встретила, говорила, что они давно меня ждут с Галиной, что Галина очень хороший человек. Но мне почему-то казалось, что она все врала, что-то не договаривала.
   В комнате Галины, на столике стояла моя фотография, где я в форме, улыбающийся на все 32 зуба сидел, облокотившись на специальные поручни. Фотография эта была сделана очень удачно, на ней я был значительно красивее, чем в жизни и напоминал скорее артиста, чем самого себя. Позже до меня дошло, что мою фотографию выставила на обозрение хозяйка по моему приезду, т.к. о времени отпуска  и тем более о времени приезда я не сообщал. В четыре часа дня Галина пришла с работы, разделась и я ужаснулся: она была беременна на последнем месяце. Не вдаваясь в подробности обстоятельств и факта сокрытия я решил ехать на вокзал и взял свои манатки, однако хозяйка и Галина отговорили меня ехать на вокзал в ночь, т.к. нужный мне поезд будет идти только завтра в 11 часов утра. Я решил заночевать здесь. Вечером я предложил Галине сходить покушать в ресторан, что мы и сделали.  За ужином, в беседе, я выяснил, что Галина после того, как я  отказался от ее предложения расписаться во время экзаменов потеряла надежду быть вместе со мной.  Встретила в Житомире старшего лейтенанта танкиста и с ним жила. Впоследствии выяснилось, что у него была жена и двое детей, но дело уже сделано. Живет он с Галиной не расписавшись, а жена его живет где-то с детьми. В момент моего приезда в Житомир, по заявлению Галины, старший лейтенант уже две недели, как уехал в командировку в г. Слуцк. Как выяснилось позже, в никакую командировку он не уезжал, а жил здесь в городе, но от нее скрывался и обнаружила она его случайно. На второй день обманутый и разочарованный я уехал домой к родным.
   По приезду я остановился у старшего брата Митрофана, жившего в то время на станции Просяной. Когда я рассказал брату о случившемся, он немедленно решил меня женить. Он пригласил к себе одну девчонку, которая работала с ним на элеваторе бухгалтером, и познакомил нас. Это была Гусева Мария 1920 г.р. Он предложил нам пожениться. Поскольку мы оба этого хотели, мы согласились и через неделю сыграли свадьбу. До этого я ее не видел и не знал, она же говорила мне, что будучи еще девчонкой она видела меня, когда я раньше приезжал в отпуск будучи еще курсантом и что я ей очень нравился с тех пор. Внешне она имела правильные симпатичные черты лица, была плотного телосложения, среднего роста, не была красивой, но была приятной.
   Мне и сейчас непонятно, чем  руководствовался  я тогда, женившись таким диким образом, чем руководствовался мой брат, решивший нас поженить и, наконец, чем руководствовалась Мария, решившая выйти за меня замуж таким образом.
   Я женился, вероятно, под впечатлением постигших меня неудач и неспособности  самому подобрать себе жену, тем более находясь на Западной Украине, где связи с местным населением командование полка почему-то не одобряло. Мария очевидно решила, что ей подвалило счастье выйти замуж за летчика, в то время это было сверхмодно. Брату же очевидно захотелось погулять и хорошо кутнуть. Как бы там ни было, мы поженились.
   Проведя дней десять медовый месяц, я возвратился из отпуска в часть, договорившись с Марией, что я выхлопочу у командования квартиру или в крайнем случае найму частную и заберу ее к себе. Для того, чтобы легче ей было ехать позже ко мне, я забрал с собой часть ее вещей. По прибытию в часть, я обратился к комиссару полка с просьбой выделить мне квартиру. Последний посоветовал мне жену перевезти после возвращения из лагерей, т.к. на лето полк в начале мая выезжал в лагеря. И что нет смысла мне на лето вызывать ее в Луцк, чтобы она сама жила в городе. Т.к. я взял с собой вещи повседневно необходимые ей, я решил отправить их обратно багажом. В начале мая мы действительно перебазировались на полевой аэродром, где и застала нас война. Но я еще немного расскажу о жизни в Луцке.
   Как-то в офицерской столовой появился один молодой лейтенант в общевойсковой форме. Несколько раз повстречавшись в столовой мы начали здороваться с ним начале кивком головы, затем с рукопожатием. Так между нами завязалась дружба, мы как то симпатизировали друг другу. Этот лейтенант оказался начальником продовольственного отдела батальона аэродромного обслуживания. По роду своей деятельности начпрод имел свободное общение с местным населением. Воспользовавшись этой возможностью, он подобрал себе одну молодую и очень красивую девушку и решил жениться на ней, согласовав это с ее родителями. Со своей стороны он пригласил на свадьбу меня и моего друга Ваню Брыкова. Свадьба состоялась первого и второго мая 1941 года. Я и сейчас не могу понять: всерьез он тогда женился или шутя. Свадьба была очень хорошо организована с польскими традициями. Спустя несколько дней я выехал в лагеря и мы больше с ним не встречались.
   Начиная с марта 1941 года участились случаи нарушения границ немецкими разведывательными самолетами, а также чувствовалось оживление банд украинских националистов. Бандеровцы стали нападать на одиноких солдат и убивать их, а если солдат оказывался украинцем, они отпускали его, говоря, что они тоже за Украину только без колхозов и коммунистов. Бандеровцы хорошо изучили наши действия при объявлении тревоги, которые мы часто проводили в учебных целях, и решили использовать это при нападении на аэродром. В конце апреля в один из воскресных дней они действительно напали на аэродром. Они расставили пулеметные гнезда, начиная с домика, который стоял в непосредственной близости возле нашего военного городка, для блокировки выхода по тревоге, и далее по пути на аэродром в отдельно стоящих домиках вплоть до домика, стоящего у поворота на аэродром.
   План у бандеровцев был такой. Рано утром напасть на аэродром с целью повреждения самолетов и взорвать склад боеприпасов и горюче смазочных материалов. Получилась так, что эта банда накануне вечером посмеялась над одним из своих участников. Тот обиделся, ушел от них, заявив при этом, что он сообщит Советам и вечером явился в штаб армии и сообщил дежурному, что ночью будет нападение на аэродром. Однако этому не придали должного значения, хотя об этом шел разговор вечером среди летного состава. Караульные посты усилили, но мер к ликвидации пулеметных гнезд не предприняли. Действительно ночью нападение на аэродром было предпринято, но не удачно, т.к. охрана дала достойный отпор, а пулеметные гнезда были быстро ликвидированы. Одновременно был прочесан прилегающий к аэродрому лес. Очень много было совершено и других мелких диверсий. Бандеровцы в этот период подняли головы, как грибы после дождя. В западные пограничные города было заслано очень много диверсантов, в том числе молодых женщин с целью выводить из строя личный состав. Во всем этом чувствовалось приближение грозных событий.
   Сразу после майских праздников полк перебазировался в летние лагеря на полевой аэродром. Полевой аэродром находился в шестидесяти километрах  от западной границы на северо-востоке от Луцка и расположен в районе Колки на опушке леса вдоль берега реки Стырь. Взлетное поле представляло собой узкую полосу между речкой и лесом и позволяло взлет и посадку производить только  в одном направлении В районе  аэродрома река протекала по равнине и не имела резко выраженных берегов. Со стороны аэродрома берег реки был заросшим камышами.  В лесу на поляне на расстоянии 300-350 м от аэродрома был расположен палаточный городок лагеря. Палатки были установлены в строгом шахматном порядке, впереди палаток была расчищена широкая линейка для построения команд, которая была посыпана песком и обложена кирпичами. Кирпичи побелены известью. С другой стороны, на расстоянии двух километров от аэродрома  были расположены склады горюче-смазочных материалов и боеприпасов. На аэродроме находились более шестидесяти  истребителей И-16 и один бомбардировщик СБ-1. Полк состоял из четырех эскадрилий по пятнадцать самолетов и несколько самолетов принадлежавших командованию полком. Самолеты были расположены с восточной стороны аэродрома. Первая эскадрилья стояла рядом с палаточным городком, остальные по порядку располагались по краю аэродрома с интервалом 50-70м друг от друга. Моя четвертая эскадрилья располагалась вдоль реки на самом берегу. В эскадрильях самолеты стояли строго по одной линии (линейке) с интервалом полтора метров друг от друга. Поскольку аэродром был временный, на нем не было никаких сооружений,  окопов, траншей и пр. По рассказам старших товарищей наш аэродром располагался на месте знаменитого Брусиловского прорыва, времен Первой империалистической войны. Вдоль берега реки в то время были еще видны осунувшиеся окопы и траншеи. Ковыряясь в песке мы часто находили гильзы, патроны, старые австрийские и др. монеты, а также много других предметов свидетельствовавших о том, что здесь когда-то проходили крупные сражения.
   За месяц лагерной жизни я как-то сдружился с воентехником второго ранга Василием Бурдуковым. В свободное от занятий время мы часто выходили из расположения палаточного городка или на лесную поляну, садились на большое поваленное дерево и  рассуждали о житейских делах. Вася был толи северянин, толи сибиряк, красивый белобрысый плотный парень моих лет. Мне очень нравилось в нем спокойствие и уверенность во всем.  В воскресные дни, свободные от дежурства, мы с Васей шли на свое заветное место и проводили там время в воспоминаниях о прошедшем времени и строили планы на будущее. Мы часто наблюдали как немецкие разведывательные самолеты ползли через наши головы вглубь страны и делали свои выводы, что скоро что-то начнется, но говорить об этом вслух каждый из нас боялся. Будучи молодыми и не видевшими ужасов войны, мы часто с нетерпением ждали этой таинственной развязки, рассуждая так: пусть что угодно, лиши бы это столкнуло нас с места, изменило нашу жизнь. Мы уверены были в том, что покажем немцам ╚кузькину мать╩, ведь мы собирались воевать только на чужой территории и ежедневно об этом пели.

Так началась война.

   В субботу 21 июня 1941 г. после окончания занятий большинство семейных  офицеров полка уехали к женам в город Луцк, который находился в 60 км от лагеря. Все оставшиеся в лагере начали тщательно готовиться к танцам, т.к. кто-то пустил слух, что к нам в лагерь придет из Колки много девочек на танцы и в кино. Однако никто не приходил. Мы сами потанцевали немного и когда стемнело, пошли смотреть кино здесь же на улице. После кино мы немного походили и угомонившись разошлись спать в первом часу ночи. Не смотря на то, что большинство офицеров ждали перемен и предчувствовали близость каких то изменений в нашей жизни  все же объявленная тревога в эту ночь интуитивно чувствовалась последней. В три часа ночи была объявлена боевая тревога, мы все в считанные минуты выбежали на аэродром к своим самолетам и подготовили их к запуску, а летный состав подготовился к вылету. Однако, команды на вылет не последовало ни в самом начале тревоги, ни в дальнейшем. Минут через сорок после объявления тревоги, мы услышали нарастающий гул самолетов и сразу же увидели идущие на бреющем полете двенадцать черных как воронье самолетов. К аэродрому они пробрались воровским путем, из-за леса на малой высоте, благодаря чему их гул, мы услышали тогда, когда они уже были на подступах к аэродрому. Подойдя к аэродрому, самолеты разделились на четыре звена по три самолета и приступили к обработке нас (бомбежке). Отделившись одно звено ударило по палаточному городку в надежде на то, что мы еще спим. Второе звено пошло дальше и начало бомбить склад боеприпасов и ГСМ, третье звено ударило по самолетам, причем с такой  пунктуальностью, что можно было только удивляться.  Начали с первой эскадрильи так шли по кругу, а вернее по линейке, вокруг аэродрома где стояли самолеты и кромсали их по порядку от первой до четвертой эскадрильи. Четвертое звено, развернувшись, пролетело поперек аэродрома и на взлетной полосе наделало воронок, благодаря чему с аэродрома нельзя было нормально взлетать и садиться.  В момент бомбежки стрелки девяти самолетов поливали пулеметным огнем по личному составу и самолетам. Находясь в четвертой эскадрилье, которая стояла в дальнем углу аэродрома, над самой речкой, мы наблюдали, как в первой эскадрилье летели вверх щепки от наших самолетов, слышали оттуда шум и крик, однако все еще не верилось, что началась война и мы стояли раскрыв рты и рассуждали, что это наши бомбардировщики. Когда пулеметный огонь стрелков перешел на третью и четвертую эскадрильи и пули засвистели уже мимо нас, мы кинулись к речке в камыши. Стрелки, заметив, что мы попрятались в воду, начали поливать пулеметным огнем по воде, однако никто в воде ранен не был. Ранены были два человека, которые не успели добежать до речки. На аэродроме не было ни единой траншеи или окопчика, не было так же и зенитных батарей. Одним словом аэродром был абсолютно не защищен. Кроме того, не было также простых винтовок, т.к. на аэродроме были только офицеры, вооруженные пистолетами. Если бы были у нас винтовки, то я уверен, что можно было сбить несколько самолетов, т.к. они летали над аэродромом так низко, что видно было морды летчиков. Рядом с нашей эскадрильей стоял один самолет СБ-1, который был предназначен для учебы во взаимодействиях с истребителями. Короче говоря он буксировал на длинном тросе конус, по которому учились стрелять истребители. На бомбардировщике были установлены турельные  пулеметы и стрелок этого самолета открыл огонь по немецким самолетам  в упор. Немецкие стрелки немедленно перенесли огонь с нескольких самолетов на нашего стрелка. Однако эта дуэль окончилась вничью. Немцы прострочили в нескольких местах плоскости нашего самолета, но стрелок был невредим. Сбить их самолет также не удалось. Однако этот стрелок спас, наверняка, не одну нашу жизнь, т.к. весь огонь был перенесен на него. Интересно отметить еще одну деталь первого налета. Я уже говорил, что все мы были необстрелянные и не нюхавшие пороха и настолько наивны, что и сейчас спустя 39 лет, я поражаюсь этой наивности.
   Когда стрелки немецких самолетов начали буквальным образом, как дождем поливать нас  из пулеметов девяти самолетов, это было на рассвете. Мы слышали как свистели пули, и стояли любовались трассами полета пуль: красными, зелеными, как любуются нормальные люди фейерверком. Стояли и наблюдали, как эти разноцветные трассы своими языками медленно тянулись к нам  и незаметно исчезали. Только значительно позже дошло до нашего сознания, что за это любопытство можно поплатиться жизнью.
   Первый налет как бы пробудил нас ото сна, встряхнул нас и одновременно нанес нам самый большой урон. Мы потеряли более двадцати самолетов, были убитые и раненые.
                                                         ТАК НАЧАЛАСЬ ВОЙНА.
          Не могу утверждать, случайно это или намеренно, но на многих самолетах были сняты пушки под видом каких-то переделок или усовершенствования. После первого налета мы срочно начали рыть себе окопы, появились солдаты из батальона аэродромного обслуживания с винтовками, по также появились винтовки и у наших мотористов. Кроме того мы установили на треногах несколько снятых с самолетов пулеметов ШКАС. Немцы не заставили себя долго ждать. Минут через 40 последовал второй удар, только уже девяткой.  Эта девятка проследовала в стороне от аэродрома на восток, а затем  зашла с востока и подвергла аэродром дерзкой бомбардировке.  Через некоторое время несколько пикирующих бомбардировщиков, также зайдя с востока, с большой высоты прицельным огнем ударили по аэродрому. Так, до часу дня аэродром пять раз подвергался бомбардировке. В час дня группа  летного и технического состава  на двух грузовых машинах  выехала в Луцк на наш постоянный аэродром, куда должны перелететь оставшиеся целыми самолеты. С этой группой уехал и я.  Но большинство личного состава остались на аэродроме для эвакуации самолетов и имущества.  К этому времени сюда же явились те офицеры, которые вчера вечером уехали к женам.
    Отъехав четыре-пять километров от аэродрома, мы въехали в большое по тем местам село Пески, которое действительно стояло на сильно песчаном грунте. Как только мы въехали в село, нас сразу же обстреляли с чердаков бандеровцы. В бой мы с ними вступить не могли, так как нам необходимо было срочно прибыть на другой аэродром для организации там полетов. Кроме того, у нас кроме пистолетов и двух винтовок ничего не было.
   При обстреле мы срочно покинули машины и в одиночку пробирались на край села, договорившись там встретиться в лесу за селом, куда поехали машины.   Собравшись, мы уехали не дождавшись троих офицеров, которые явились в Луцк на второй день К пяти часам вечера на аэродром в Луцке перелетели около двадцати пяти оставшихся целыми самолетов. Остальные самолеты из шестидесяти штук были либо повреждены и срочно восстанавливались, либо полностью уничтожены. На аэродроме в Луцке в этот день летчики успели сделать пару вылетов. В один из этих вылетов не вернулся на аэродром мой летчик Юдин. Имя его я уже забыл, так как мы не успели с ним по настоящему сдружиться. Знаю только, что Юдин был москвич, имел неуравновешенный характер, всегда много говорил, вечно был чем-то недоволен. В воздухе занимался  ухарством. Его часто прорабатывали командир звена и командир эскадрильи, а иногда доходило и до командира полка. Говорили мне летчики, которые с ним летали на задание, что он при возвращении с задания отклонился от звена, помахал крыльями и ушел на запад. Так это или нет, не знаю, но на него это было похоже. Дело в том, что когда мы были еще в Луцке до выезда в лагерь, он иногда откровенничал со мной и рассказывал, что вот он достал пластинки Петра Лещенко и других там наших эмигрантов, и все возмущался, что у нас не продают такие вещи.

Военные годы.
 Первый и второй день войны мне особенно запомнились вылеты командира полка Зеленского, знающего свое дело командира, душевного и волевого человека, возглавлявшего одну группу летчиков. Вторую группу летчиков возглавлял Герой Советского Союза, заместитель командира авиа дивизии комбриг Лакеев. Получилось так, что авиамеханик комбрига Лакеева, остался где-то на другом аэродроме и он попросил меня временно обслуживать его самолет. На второй день летчики очень много куда-то летали, возвратившись на аэродром бежали на командный пункт, механики за это время осматривали и заправляли самолеты. И снова в полет. Мы не имели возможности расспросить летчиков, что они делали и где линия фронта. Лакеев, возвратившись на аэродром, быстро маскировал самолет, затягивая его под деревья и бежал на КП.
   Вечером, когда прекратились полеты, летчики уехали в город на отдых, а технический состав осмотрев и подготовив к следующему вылету самолеты, остался ночевать на аэродроме. Старший техник нашей эскадрильи Поздняков уговорил меня пойти с ним в городок, где мы жили: ему хотелось узнать: эвакуированы ли семьи военнослужащих в том числе и его семья. В доме, где жили семейные, мы никого не нашли. Квартиры все были открыты, вещи сложены в чемоданы и узлы и выложены на видном месте. Сверху на вещах лежал лист бумаги, на котором крупным шрифтом было написано: ╚Товарищи, убедительно прошу вас по возможности забрать все упакованные вещи╩. Оказывается, что кем-то была дана команда упаковать все вещи, которые будут специальной командой вывезены, а семьи с детьми частично успели вывезти, а часть семей ушли сами. Мы с Поздняковым разыскали продукты, брошенные в кладовых, зажарили яичницу с салом и впервые в этот день покушали, после чего почувствовали усталость. Хотели было лечь спать, но побоялись и решили пойти в общежитие офицеров холостяков, посчитав, что там будет безопаснее, так как это общежитие охранялось.  Придя в эту гостиницу, мы обошли весь второй этаж и не нашли там ни единого человека, кроме двух солдат, которые стояли у входа гардеробной, где хранились наши вещи. Я посмотрел на свои вещи, они оказались все целы, однако и здесь нам показалось оставаться спать страшно и чтобы не отбиться от полка мы решили идти спать на аэродром, ко всем своим. Там казалось как-то веселей.
   Вещи, как вы догадались безусловно никто не собирал ни на квартирах семейных ни в общежитии холостяков. Их, наверное, потом собрало местное население. Мои вещи остались в двух местах: чемодан с документами, фотографиями и некоторыми мелкими повседневными вещами остался в лагере, т.к. мы как выскочили по тревоге из лагеря и больше туда не являлись, остальные вещи находились в кладовой гостиницы, где мы жили. Эти вещи наверное и сейчас еще там хранятся, но я никак не выберу времени поехать их забрать. Позже ребята мне рассказывали, как они оставшись на полевом аэродроме провели там двое суток. Вводили в строй легко раненные самолеты. Собирали из двух, а то и из трех один самолет, собирали имущество аэродромного обслуживания. В лагере раскурочили все наши чемоданы, достали из моего чемодана большой мой портрет, сделанный накануне выезда в лагерь, нарисовали на нем усы, повесили на дереве и тренировались в стрельбе. Из пропавших вещей мне было жалко только фотографии и документы, остальные вещи были, в основном, все армейские, которые после этого я десятки раз получал и столько же их терял. Многие офицеры, в особенности семейные, попав в западную Украину, начали обзаводиться всяким нужным и ненужным барахлом. Накопили целые стопы отрезов на костюмы, на пальто, много хромовых кож для пошивки регланов и др.
   На второй день летчики с  рассвета вылетели, но как мне кажется не для выполнения какого либо задания по сопротивлению немцам, а скорее всего для ознакомления с положением дел на нашем участке. Так как летчиков было больше, чем самолетов, вылеты делались без передышки для самолетов, мы не успевали заправлять и заряжать самолеты. Немцы обнаружили нас на этом аэродроме и часов в одиннадцать дня прилетела первая ласточка на этот аэродром, т.е. пришло с десяток бомбардировщиков в сопровождении истребителей и крепко ударили по аэродрому.
   Во время налета наших истребителей на аэродроме не было и немцам по сути нечего было бомбить, аэродром в это время ремонтировался, делались дополнительные взлетные полосы в разных направлениях. Аэродром был большой, взлет и посадку можно было осуществлять в любом направлении. На окраине аэродрома, сразу за ангарами был отрыт неглубокий карьер, где грабари брали землю для выравнивания взлетного поля. Посредине этого карьера походил бруствер, шириной до двух метров и глубиной полтора метра.
   Выпустив самолеты на задание, мы с одним резервным летчиком сидели на этом бруствере свесив ноги я в одну сторону, он - в другую. Но когда бомбардировщики зашли на бомбежку и из них посыпались бомбы, мы сразу же оба легли под бруствер, только с разных сторон.  Одна из бомб упала в карьер со стороны летчика. Летчик сидел в кожаном комбинезоне. Когда закончилась бомбардировка, я поднялся, отряхнул землю и смеясь полез через бруствер к летчику, крича ему : ╚Поднимайся!╩. А он молчит и не поднимается. Оказывается летчика взрывной волной прижало и наверное с десяток раз крутануло возле стенки бруствера. В результате, комбинезон был цел, а летчик внутри комбинезона был перемолот, как в мясорубке и был мертв. Во время налета на аэродром начали раздаваться одинокие выстрелы. Когда мы разобрались, стреляли бандеровцы из домиков, отдельно стоявших за аэродромом под лесом.  В этот момент недалеко от домиков по-над лесом проходила дорога по которой проезжала военная подвода с двумя красноармейцами, которые после выстрелов повисли с телег, а лошади потихоньку шли дальше. Как только закончилась бомбардировка, мы немедленно окружили с трех сторон эти три домика и открыли огонь по всему живому. Убили одного парня, который почему-то во время нашего обстрела лез на чердак по торцу дома. Когда мы окружили эти домики, то там ничего не нашли кроме одной рыдавшей женщины и убитого в доме пожилого мужчины.
   Осмотрев тщательно все домики мы обнаружили в одном доме подвал, из которого сделан был подземный выход в глубокий ров, находящийся в лесу. По этому выходу и скрылась в лес вся эта банда. Нам некогда было искать эту банду и разбираться, что к чему. Мы подожгли этот домик в назидание потомкам и ушли на аэродром.
    Часа в четыре или пять вечера на город налетели двадцать четыре бомбардировщика и более тридцати истребителей.  Часть из них прилетела и на аэродром. Однако рассмотрев, что аэродром был пустой, самолетов на нем не было, а ангары, очевидно, посчитали, что будут им нужны, не стали бомбить. Несколько самолетов сбросили бомбы по траншеям, которые мы успели уже выкопать каждый себе, и улетели. Зато истребители безнаказанно поиздевались над нами, гонялись буквальным образом за каждым из нас и преподнесли нам урок. Минут тридцать пять сорок они штурмовали аэродром. Поднимались вверх и заходили на исходную позицию. Затем, пикируя, прицельным огнем строчили из пулеметов по каждой щели в отдельности, причем щели простреливали вдоль и поперек. Опять таки у нас кроме двух трех винтовок и пистолетов ничего не было. Очень жестокой бомбежке подвергся квартал города, по которому проходила основная магистраль Ковель √ Ровно. По этой магистрали отходили войска и беженцы. Город запылал факелом. После налета последовала команда на аэродроме всем срочно собраться в военном городке, где были казармы и склады. Там уже шла эвакуация имущества со складов и личного состава. Машины быстро загружались, по-моему, первым попавшимся имуществом, сверху садились по несколько человек и уезжали. Большая часть личного состава уехала раньше, в том числе и те,  кто оставались на полевом аэродроме. Главный инженер полка Торопов приказал мне отобрать на складах несколько ящиков основных запасных частей,  за которыми как будто вот сейчас подойдет машина. Однако никакой машины не было. Здесь же появились  пехотинцы подрывники, которые выгнали меня со склада.  Я выскочил за ворота городка, здесь стояла грузовая машина на которой уезжали работники штаба авиадивизии.  Там были инженер полка Торопов и инженер дивизии Лосев.  Уходя с аэродрома я прихватил валявшуюся там винтовку со штыком. Эту винтовку при посадке на Машину я передал Лосеву, а сам взялся за борт машины, чтобы залезть в нее. Машина в это время сильно рванула вперед, я споткнулся и упал. Слышал я как некоторые офицеры кричали ╚ Остановите машину╩, но машина сходу набрала скорость.
   Это произошло на глазах у пехотинцев, которые говорили мне: ╚Ничего лейтенант, не горюй, оставайся с нами╩ В раздумье что делать и куда идти я простоял некоторое время у ворот городка, где проходила дорога из аэродрома в город. Я совершенно ничего не знал куда перелетел наш полк и куда мне двигаться дальше. Вдруг, откуда ни возьмись, появился бензозаправщик, в кабине которого кроме шофера сидел еще знакомый мне лейтенант из батальона аэродромного обслуживания. Я остановил их и попросил, чтобы они забрали меня, объяснив им,  что я остался один и не знаю куда и как мне добираться в полк. Так как в кабину третьему сесть было невозможно, я лег на трап, проходивший вдоль цистерны вверху, предназначенной для удобства обслуживания. Цистерна была совершенно новая, не бывшая в употреблении и полностью заправленная авиабензином. По городу мы проехали спокойно, нас никто не обстрелял, однако на выезде из города, где проходила основная дорога на Ровно, жилой квартал подвергся немцами жестокой бомбардировке. Улица и дорога были покрыты воронками. Я видел как искалеченные и контуженые женщины ползали по дороге, стонали, кричали, взывали к помощи или просто лежали без чувств. Дома с обеих сторон пылали как факелы.
   Листы железа с крыш горевших домов скатывались в трубочки и со свистом летели во все стороны. Благодаря тому, что улицы в этом городе узкие, шоферу приходилось лавировать, объезжая воронки, он вынужден был прижиматься к домам, где бушевало пламя и когда мы проскочили этот квартал, то у меня и у шофера были обожжены брови и волосы, которые выглядывали из под пилотки. Но бензозаправщик все-таки нас не подвел и не загорелся.        Когда мы выбрались из Луцка, начало как-то быстро темнеть, наверное потому, что дорога проходила в большинстве своем лесом, и как мне показалось, была заглублена, как будто проходила по какому то ущелью. По бокам дороги на возвышенности стоял лес.
   По проходившим машинам из леса раздавались одиночные выстрелы, что видно было по трассам пуль, но нам удалось проехать благополучно. Утром мы приехали на аэродром, который был расположен вдоль усадьбы совхоза в двенадцати километрах от города Ровно.  Говорили, что это была усадьба какого то помещика.  Место это называлось Вороново. Усадьба стояла на ровном месте и была обсажена большими деревьями и высокой живой изгородью. К усадьбе примыкало большое ровное поле, засеянное клевером. Клевер был скошен, поле было укатано катком  и на нем был устроен аэродром.
   Шел третий день войны. По приезде в Вороново мы в течение дня готовили к полетам самолеты, а летный состав беспрерывно куда то летал на задания. Потери были три самолета. Кроме того три самолета были подбиты и требовали ремонта. В этот день немцы наш аэродром не обнаружили и мы обошлись без бомбежек.  Под вечер самолеты нашего полка улетели и больше не возвращались на этот аэродром. О том, что самолеты больше не вернутся на этот аэродром многие механики не знали, в том числе не знал и я. Прождав возвращение самолета около часа, я со стоянки самолета решил пойти в распоряжение полка и выяснить причину задержки самолетов.
   В это время сел на аэродром истребитель ╚Чайка╩ не нашего полка, летчик которого позвал меня и попросил осмотреть и заправить горючим самолет, а сам побежал на КП. Я заправил самолет и при осмотре обнаружил, что на левой стойке шасси срезан винт траверсы, который необходимо было заменить. Меняя болт я задержался на аэродроме минут на сорок и когда пришел на командный пункт на меня набросился начальник штаба полка капитан Шитиков.
╚Где ты шляешься, прячешься, трус, негодяй. Из-за тебя задержался отъезд полка на 30 минут. Тебя шлепнуть надо╩.
   Оказывается полк спешным порядком драпал с этого аэродрома. Я молча сел в последнюю машину и мы тронулись в путь. Проехав немного вдоль аэродрома мы обнаружили, что в первой эскадрилье осталось три подбитых самолета И-16 и что их можно за ночь ввести в строй. Решили оставить шесть механиков из первой эскадрильи во главе со старшим механиком этой же эскадрильи. Поскольку штаб полка уезжал таинственно и очень поспешно, старший техник высказал свое неудовольствие: ╚Оставляют на съедение немцам╩. Начальник штаба вспомнил обо мне и одного механика из первой эскадрильи пересадил на нашу машину, а мне дал команду остаться.
   Задача перед нами была поставлена предельно ясно: за ночь ввести в строй три подбитых самолета. Рано утром прилетят летчики пассажирским самолетом, чтобы угнать истребители, а мы улетим пассажирским. Для запуска этих самолетов нам оставили стартер. Это обыкновенная грузовая полуторатонная машина оборудованная специальными механизмами для запуска в виде вертикальной колонки с храповиком сцепления.
   Мы первым делом занялись маскировкой самолетов, затянули их в сад под большие деревья, так что сверху их было абсолютно не видно. За ночь мы ввели в строй эти самолеты, однако утром к нам никто не прилетел, Так как есть нам никто ничего не оставил, на второй день мы проголодавшись изрядно пошли в расположение усадьбы, где размещался совхоз.  Двор совхоза был просторный с множеством многих строений  разного назначения, административные здания, общежитие, столовая, амбар, подвалы. В глубине усадьбы √ большой свинарник, курятник, гусятник, и др. По двору ходило много курей, гусей и в загородке √ свиней. Все это хозяйство охранял один старик со старухой. Мы попросили у них чего-либо покушать, но они нам ничего не дали и начали ругаться, что они отвечают здесь за все и будут жаловаться. Тогда мы без всякого разрешения поймали несколько гусей, небольшого поросенка и пустили их под нож. Здесь же в кухне столовой мы начали готовить. В огороде было много лука, чеснока и других овощей. В кладовой нашли яйца, сало, крупы, мука, но не было печеного хлеба. Мы взяли немного гусей и муки, поехали на хутор и выменяли на печеный хлеб. К нам присоединились человек пятнадцать красноармейцев с винтовками, одиноко блуждавшими в этом месте. Они толи потеряли свои части, толи дезертировали. Таким образом у нас появилось немного оружия: пятнадцать винтовок и один снятый с самолета пулемет ШКАС. Вначале мы обрадовались примкнувшим к нам красноармейцам, а потом начали их остерегаться, т.к. среди них были местные и мы боялись, чтобы не приютить бандеровцев, но все прошло благополучно.
   Не зная положения дел на фронте мы сидели в усадьбе и наблюдали как летают самолеты наши и немецкие, слышны были отдельные взрывы и как будто артиллерийскую стрельбу.
    Аэродром наш находился в 12 км от Ровно на северо-восток. В 16 часов над нашим аэродромом появился немецкий разведчик. Сделав несколько кругов он зашел на посадку и сел на середине аэродрома метрах в пятистах от нас. Мы взяли самолет на прицел 15 винтовок и пулемета и договорились, что будем стрелять только когда кто-либо вылезет из самолета. Однако один из бойцов не выдержал и выстрелил (по-моему предательски) как только самолет остановился.
   После первого выстрела мы срочно ударили по самолету из всех наших винтовок, многие держали на прицеле летчика и немца, находившегося во второй кабине. Мы видели как в задней кабине немец безжизненно откинулся на сидении. Однако летчик дал газ и самолет разбежавшись взлетел. Набрав высоту до 200 м самолет немного выровнял линию полета. Вдруг из самолета повалил дым, а затем пламя и самолет упал на землю в 4 км от аэродрома.
   Не прилетел к нам никто и на другой день. Тогда мы решили под вечер перегнать самолеты сами Три смельчака сели и перегнали самолеты в Новгород-Волынский. Там на карте обнаружили отмеченный аэродром. Оказалось, что и наш полк находился на этом аэродроме. Остальные товарищи дождавшись темноты решили ехать на этом стартере  в Новгород-Волынский. Ехать в Ровно, чтобы потом выехать на основную магистраль мы не решились, т.к. по нашему мнению в Ровно уже были немцы. Мы решили ехать на восток параллельно основной магистрали. После того, как мы проехали несколько километров, нам на пути встретилась небольшая деревня. При въезде в нее сделана большая насыпь и небольшой мостик. Блестевший внизу ручеек показался шоферу дорогой, он повернул машину и начал съезжать с насыпи. Так как насыпь была свежей, машина села на дифер и зависла в воздухе. Для того, чтобы вытащить машину нужно было метров 20 веревки. Мы пошли в село, достали несколько веревок и собрали человек тридцать мужчин. Машину буквальным образом вынесли на руках. Так как мы опасались наскочить на бандеровцев, мы установили на мосту пулемет и несколько человек с винтовками  и обязали вытащить машину. Благополучно выбравшись, мы поехали дальше и дорога нас вывела на основную трассу.  По трассе прошла колонна танков.  После колонны мы выехали на трассу и поехали на восток. По обе стороны дороги находилось много беженцев со своими домашними пожитками. Это были старики, дети и женщины, некоторые сидели. Отдыхали, спали, некоторые медленно двигались вперед, среди них находились также и красноармейцы, которые двигались в одиночку и небольшими группами. Некоторые были с винтовками. Мы проехали немного по основной трассе и нас догнала колонна автомашин с немцами. Шофер съехал на обочину дороги, пропустив колонну, доехал до первого перекрестка полевой дороги, свернул влево и мы удрали, что было духу. Проезжая мимо нас, немцы оживленно разговаривали и громко смеялись. Я и сейчас не могу понять, почему они нас не задержали, ведь они четко видели нас. Кроме того по сторонам дороги шли красноармейцы с винтовками, которых немцы также не трогали. Очевидно этим делом у них занимались другие команды и они рассчитывали, что вся эта масса далеко не уйдет, так как они перлись танками по основным дорогам и не обращали внимания на обочины дороги.
   Утром мы подъехали к речке, которая преграждала нам путь и поехали вдоль берега. Эта дорога привела нас к мосту, за которым располагался город Корец. Подъехав поближе, мы увидели, что мост охраняется. Один из нашей команды снял гимнастерку, подошел поближе к мосту и убедился, что мост охраняют немцы. Мы развернулись и поехали в противоположную сторону, по-над речкой. Проехав несколько километров, мы переехали речку вброд и вскоре приехали на аэродром, который находился в лесу близ города Новгород √ Волынский. Проезжая вдоль аэродрома, мы заметили как шел на посадку двухкилевой самолет. Мы открыли по нему огонь из винтовок и пулемета, однако были от него на большом расстоянии и самолет не повредили. Подъехав ближе, мы встретили своих бойцов и узнали, что это был наш самолет ПЕ-2. Мы видели его впервые и о нем ничего не знали. Я привел этот постыдный для нас авиаторов случай, чтобы показать ту неразбериху, которая существовала в первые дни войны. Что можно было говорить о других родах войск, когда мы авиаторы не знали точно, где проходит линия фронта и даже не знали свои новые самолеты.
   По приезде в Новгород-Волынский старший нашей группы - старший техник первой эскадрильи доложил начальнику штаба капитану Шитикову, что мы прорвались и благополучно прибыли. Начальник штаба обрушился на старшего техника, обзывая его трусом, паникером и прочее. Для того, чтобы как то оправдать свое бегство и трусость, начали искать козлов отпущения. Им оказался старший техник, которого оставили на аэродроме, а сами позорно бежали. Капитан Шитиков совместно с особистом полка состряпали очевидно дело на старшего техника и куда-то убрали его. Предварительно особист полка допрашивал нас всех. При этом его обвиняли в том, о чем он и понятия не имел. Это внушали нам, что мы вроде это видели и слышали. Я особисту заявил, что этого не видел и не слышал. Тогда он начал пришивать мне дело о том, что я потерял штык от винтовки, которую у меня отобрал инженер полка товарищ Торопов. Оказывается во время поездки на грузовой автомашине при выезде из Луцка, Торопов снял с винтовки штык и не примкнул его, а бросил в кузове автомашины. И там он и остался. Когда на новом аэродроме стали разбираться чья это винтовка, Торопов вспомнил, что отобрал ее у меня и сказал, что эта винтовка моя, а о том, что штык он снимал и бросил в кузове, он промолчал. Начальник особого отдела, услышав это, начал шить мне дело, что я паникер, трус, бросил оружие, что на Ровенском аэродроме где-то прятался и задержал отъезд полка на тридцать минут и прочее. Позже разобрались, что я офицер и мне винтовка не положена и не выдавалась, а винтовку я наоборот подобрал в Луцке на аэродроме, брошенную кем-то. Из оружия мне выдавался только пистолет, который был при мне. В отношении опоздания на Ровенском аэродроме шофер бензозаправщика подтвердил, что я заправлял истребитель не нашего полка ╚Чайка╩  и возился с ним, ремонтируя его.
   С аэродрома Новгород-Волынского мы сразу же уехали, сначала в Житомир, затем, через несколько часов в Переяслав-Хмельницкий через Белую Церковь и Киев. В Переяслав Хмельницком полк задержался на несколько дней. Самолетов в полку осталось очень мало и с этого аэродрома полк охранял переправу через Днепр. В один из вылетов на переправе завязался большой и неравный воздушный бой. Немецкие бомбардировщики прилетели бомбить переправу в сопровождении 25 истребителей. Наших истребителей было только 12. В этом бою наши истребители сбили 8 самолетов противника, потеряв при этом 3 наших самолета.
   Кроме того командир первой эскадрильи, капитан ххх вернулся на свой аэродром, посадил самолет и сразу же выключил мотор, не съехав с посадочной полосы. Мы побежали все туда, чтобы убрать со взлетной полосы самолет, но быстрее нас подъехала санитарная машина и оказалось, что капитан уже был мертв. У него было более 10 пулевых ранений. Капитана похоронили в городском парке, в Переславле Хмельницком. Капитану было лет сорок. Летчики, участники этого боя, рассказывали как геройски сражался и погиб командир эскадрильи. У него хватило силы воли раненому и потерявшему много крови добраться до аэродрома и посадить изрешеченный самолет. Так 89 истребительный авиационный полк за 10 дней отступления почти полностью прекратил свое существование. В полку осталось не более 10 самолетов. Много было потеряно и личного состава полка: летчиков, техников и младших специалистов. При чем, как мне кажется их было больше потеряно в этой неразберихе, чем погибло.  По моему личному мнению, в то время в нашем полку не на высоте была организационная работа со стороны начальника штаба полка и командира полка.
   Я хорошо помню как много и храбро сражался комиссар полка тов. Зеленский. Он увлекал своей смелостью молодых летчиков и они с большим удовольствием летали с ним на задания. Однако не помню, чтобы летал командир полка. Командование полка в первые дни войны панически покидало очередной аэродром, оставляя на нем часть личного состава, который при всем своем желании не мог возвратиться в собственный полк, т.к. даже не знал, куда он перебазировался. Помню в районе Ягодина сели на вынужденную посадку два наших истребителя, в пяти километрах от какого-то села. Самолеты произвели посадку на ровном месте во ржи над полевой дорогой.
   Полк в это время базировался под городом Нежин. Командование полка послало группу механиков во главе со старшим техником нашей эскадрильи тов. Позняковым.  Мы разыскали эти самолеты, осмотрели и ввели их встрой. Однако для взлета необходима была хорошая ровная взлетная полоса, чтобы перебазировать туда наши самолеты, что мы и сделали.  В ожидании летчиков мы сидели, караулили эти самолеты и нам, как салагам, Позняков рассказывал, как он воевал в Китае против японцев. В этот день была пасмурная погода с низкой облачностью. Вдруг из облаков вынырнули два немецких самолета и тут же сбросили бомбы. Очевидно они заблудились и решили избавиться от бомб. Бомбы упали недалеко от наших самолетов, но не повредили их.
   Позняков в это время, рассказывая что-то неудачно привел пословицу ╚дай бог нашему теляти волка съесть╩. Эту пословицу я слышал впервые и не придал ей никакого значения. По приезду в часть кто-то из нас пятерых человек доложил об этом начальнику особого отдела. Последний учинил нам допрос, а Позняков куда-то исчез и больше я его не видел.
    Спустя полмесяца после начала войны в полку оказалось много механиков без самолетов.  И нас пятнадцать человек направили на Таганрогский авиазавод для получения самолетов. С Неженского вокзала нам предоставили товарный вагон, предназначенный для перевозки скота с решетками и кормушками. На вагоне мелом было крупно написано ╚Люди╩. Наш вагон цепляли к всевозможным товарным составам, идущим в этом направлении. Когда нас отправили в командировку, необходимо было решить вопрос с продовольствием на путь следования, однако у работников БАО ничего не оказалось и нам предложили по пути запастись самим. Проезжая через какой-то небольшой поселок городского типа, мы остановились возле продовольственного магазина, где в это время царила полная паника. Заведующий магазином предложил нам взять у него продукты без всякой оплаты. Мы погрузили два небольших бочонка сала, бочонок селедок, взяли масла сливочного, сыра голландского, сахара, печенья, конфет и много других продуктов.  Приехали на вокзал, погрузились в свой вагон и  через несколько часов поехали через Бахмач, Сумы, Харьков, Горловку, Таганрог. Ехали мы очень долго, не менее десяти дней. В Таганрог мы не попали, т.к. авиазавод уже был эвакуирован в Тбилиси. Уже не помню, кто нас переадресовал. Мы проехали Таганрог и остановились в Ростове на-Дону, где нас продержали более суток. Здесь было такое скопление железнодорожных составов, что мы думали, что и за месяц не выберемся оттуда.
   Очень много было составов с эвакуированными людьми, которые жили в вагонах, некоторые без средств к существованию, без денег и продуктов. Так как у нас продукты питания, взятые в магазине все были целые, мы решили их раздать эвакуированным.
   Раздача продуктов носила стихийный характер.  С нами ехал один воентехник второго ранга Кочин Михаил.  Он познакомился с двумя студентками и узнав, что они голодают, решил их накормить. Он дал им сало и другие продукты. Студентки пришли к себе в эшелон и проговорились, кто им дал продукты. Немедленно у нашего вагона выстроилась очередь и голодные люди начали вначале просить, а затем требовать у нас продукты. Особенно усердствовали некоторые из них, которые плакали, кричали, что у них больной ребенок, и что уже второй день у них и крошки не было во рту. Миша безусловно их обеспечивал продуктами в первую очередь  и так разошелся, что и нам еды почти не осталось, хорошо, что мы через полтора суток приехали к месту назначения.
   Когда мы посмотрели их больного ребенка,  то оказалось, что это большие парни 16-17 лет, большинство которых уже рвались на фронт. Из Ростова мы выехали на станицу Старомлинскую, куда прибыли к 6 часам вечера. Эшелон, по заявлению дежурного по станции, остановился на два √ три часа. Мы сразу разбрелись кто куда. Я ушел на рынок, который еще работал. Купил там домашней сметаны, черешен, вишен им пр. и вдруг на перроне я услышал два выстрела Прибежал туда и вижу: тронулся как будто наш состав, но едет в ту сторону, откуда мы приехали, а за ним стоят еще вагоны.  Мне было видно их колеса  и между проезжавшими вагонами мелькает какой-то товарный вагон. Я подумал, что это стоит наш эшелон.  На перроне рядом со мной стоял дежурный по станции. Когда наш эшелон прошел,  я смотрю, в тупике стоят на рельсах побитые вагоны, большинство из которых сгоревшие. Я спросил дежурного, где же наш эшелон. Дежурный мне ответил: он только что ушел, вы же стояли, смотрели на него, почему вы не садились? Так этот эшелон ехал туда, откуда мы приехали.
         Нет, здесь развилка и ваш эшелон пойдет дальше на Тимошевскую. Через три километра, на развилке ваш эшелон прицепят дальше к пассажирскому поезду, идущему из Ейска на Тимошевскую, который будет идти через три часа. Так что идите по путям и придерживайтесь правой стороны (по правой колее). Вы его трижды застанете там.  Я быстро пошел по путям. Пройдя метров пятьсот, при выходе со станции, стал быстро переходить на правую колею. Впопыхах не заметил идущий к семафору трос и споткнувшись неудачно упал, растянувшись на путях.  Ушиб ногу, голову, потерял пистолет и фуражку. Пистолет разыскал, фуражку бросил и снова быстро пошел шкандыбая.  Затем немного придя в себя быстро побежал дальше.
                Действительно на развилке нам пришлось ждать пассажирский поезд и очень долго. Он опоздал и пришел только к 12 часам. Нас выгрузили из товарного вагона и разместили в пассажирском поезде кого куда. Пассажирские вагоны не освещались, ночь была очень темная и только у проводников были приглушенные, с маленькими пучками света фонари. Меня пригласила в вагон проводница в белом берете со звонким девичьим голосом. Так как вагоны были перегружены пассажирами, проводница меня пригласила в свое служебное купе, уступила мне свою постель, замкнула меня на ключ, а сама пошла дежурить дальше. Проснулся я утром в пять часов от толчков вагона. Оказывается мы прибыли в Тимошевскую. Проводница открыла купе и о ужас! Как не похож был ее голос на ее внешний  вид.  Ей было не менее сорока лет. Страшноватого вида. Я поблагодарил за ночлег и быстро ушел к своим на перрон.
         Станица Тимошевская, куда мы прибыли к новому месту назначения мне показалась большой, красивой станицей городского типа, утонувшей в зелени. Очень красивая станица. Кстати, сейчас это город. Люди жили зажиточно и очень хорошо. Нас разместили на окраине станицы в школе, которая стояла обособленно и была огорожена высоким забором из досок. Оказывается там начал формироваться новый истребительный авиационный полк, куда нас и направили в качестве пополнения, а вернее говоря в качестве основы этого полка, т.к. мы имели уже определенный стаж работы в мирное и военное  время. Здесь уже были из летного состава командиры эскадрилий и командиры звеньев, руководство полка. Вскоре прибыли и рядовые пилоты. Это были сержанты, досрочно выпущенные летной школой. А за ними и самолеты истребители Л-5. Полк приступил к повседневным, будничным занятиям. Механики изучали и одновременно обслуживали самолеты. Пилоты изучали управление самолетами и приступали к летным тренировкам.
           Моим летчиком в этом полку стал старший сержант Зайцев Иван Иванович, родом из Рязанской области, очень душевный хороший младший командир, впоследствии выросший до командира этой эскадрильи.
     В новом полку я сдружился с младшим воентехником Авинниковым Сергеем Павловичем. Сергей только что закончил Вольскую военную авиатехническую школу, был волевым офицером, любил военное дело, чувствовалась военная закалка, полученная в училище, которой не было у меня. Но по теоретической знаниям и знаниям материальной части, он был слабее меня. Работал на самолетах он исключительно хорошо, с любовью и упорством. Мы как-то дополняли друг друга: он меня воинскими знаниями, я его √ теорией аэродинамики и теорией работы двигателя внутреннего сгорания. С Сергеем мы встретились в школе  в 1941 году, провоевали вместе всю войну и расстались в июле 1945 года. Он был женат, имел двоих детей. Жена жила в городе Мичуринске. Я ему настолько нравился, что он хотел женить меня на своей младшей сестре. Сергей был худощавого телосложения, почти на голову меньше меня. Однако имел красивый громкий голос. Очень трудолюбив: наверное не было на свете такого дела, которого он не умел делать. Он и меня многому научил. Разговаривали мы с ним почти так, как Тарапунька со Штепселем - он по-русски, а я по-украински. Он много не понимал по-украински, но однако очень любил, когда я говорил. Забегая немного вперед хочу рассказать, как мы с Сергеем расстались. В начале июля 1945 г. я получил отпуск на месяц в связи с тем, что мои родственники и родители долго были на оккупированной территории и требовалось помочь матери в устройстве жилья.  Командир полка мне предоставил отпуск.  Я с Кольского полуострова уехал домой в Покровский район Днепропетровской области. Когда через месяц я вернулся в полк, то там Сергея я не застал. Он решил, что еще не навоевался и добровольцем поехал воевать с японцами. Больше мы с ним не встречались.
     Но вернемся снова в станицу Тимошевскую. Учеба шла очень напряженно, готовились на фронт много пилотов и механиков, много было молодых, не работающих самостоятельно. С раннего утра, до поздней ночи мы занимались, однако молодость свое брала, нам хотелось еще и погулять с девчонками. Нас сильно оберегали в этом отношении. Особенно в этом деле усердствовал новый политрук эскадрильи Саркисьян. Сам он не летал и материальную часть также не знал и хлеб свой отрабатывал тем, что вечерами как нянька ходил за каждым из нас. К счастью, он в полку пробыл около года, а потом  исчез. Мы на этого Саркисьяна сложили пародию на одно известное стихотворение:
           Саркисьяна каждый знает,
           Он не молод и не стар,
           Никогда не унывает,
           Наш товарищ Саркисьян.
  Саркисьян старался каждый вечер уложить нас спать в десять вечера. Мы сначала протестовали, что отбой  всегда в одиннадцать часов, а потом начали послушно ложиться чуть ли не в девять часов и  немедленно начинали демонстративно храпеть. Тогда он уходил от нас и свободно через ворота шел гулять в станицу. Мы поднимались, одевали на босую ногу сапоги, гимнастерку без ремня и шли как будто в туалет в дальний угол двора школы. Там, за туалетом, были оторваны  с нижних гвоздей две доски, которые мы отодвигали и пролазили через забор на поляну, заросшую сильно высохшим бурьяном. Сюда, на эту поляну, к нам в гости из станицы приходили молодые казачки. Мы знакомились с ними и встречались так часто, как нам позволял Саркисьян.
   Сергей, будучи днем по заданию командования полка в станице, познакомился с одной девушкой казачкой и договорился встретиться с ней вечером. На другой вечер она пришла с подругой, а Сергей приволок с собой меня.
   Мою новую знакомую звали Верочка. Она жила в шести километрах от Тимошевской в каком то маленьком селении. В Тимошевской она в этом году закончила десять классов, жила здесь у своей родной тетки. Ей было 17 лет и она еще ходила в школу. Тетке и дома она говорила, что готовится куда-то поступать учиться, а фактически она добивалась через военкомат возможности поступить на какие либо курсы для подготовки в армию. Верочка была среднего роста необыкновенной стройности и красоты. Веселая и ласковая, она очень мягко вела разговор, была доверчивая и добродушная. Каждый раз при встрече она приносила нам вкусные пирожки с вишнями, с творогом, мясом и другой начинкой. Верочка и Оля, которая встречалась с моим другом Сергеем и нас познакомила, были двоюродными сестрами. Мне очень нравилась Верочка и я сгорал при встрече с ней, однако получилось у нас так, что я неожиданно выехал на фронт и мы не успели даже записать адреса друг друга, а главное √ фамилии. Друг о друге мы знали только то, что ее знали Верой, а меня Андреем. Всю войну я ее вспоминал и думал, как ее найти. Спустя год, в 1942 году я несколько раз был очень близко от Тимошевской, но время было настолько напряженное, такие страшные шли бои в то время на Кубани, что о встрече и думать было нельзя, не то, что осуществить ее.
   Несколько позже, под осень, в этом году один мой знакомый летчик рассказывал мне, что, когда он был в Тимошевской, к нему подошла одна молодая,  красивая особа, сказала, что ее зовут Вера, и она разыскивает одного знакомого механика с аэродрома, звать его Андрей, описала как могла приметы, но фамилию она его не знала.
         Летчик ей ответил, что не знает такого, однако, говорит, подумал про тебя. Как я его ругал, что он не записал ее адреса или не дал мой.
    В конце сентября 1941 г. в составе 273 ИАП я снова вылетел на фронт. Теперь наш полк базировался на аэродроме в Батайске,  в восьми километрах от Ростова на- Дону. В мирное время на этом аэродроме была летная школа. Аэродром был хороший, большой, приспособленный для взлета в любом направлении. С северной стороны к аэродрому примыкал военный городок с корпусами для проживания курсантов и преподавателей, клубом, столовой, другими строениями и дальше шла окраина города Батайска. Аэродром со стороны населенного пункта был огорожен забором из колючей проволоки. С восточной стороны к аэродрому примыкали какие то строения совхоза. Здесь разместилась школа комбайнеров, где проходили обучение около двухсот женщин, в большинстве своем молодых девушек с Кубани.
   Полк сформированный в военное время, состоял из двух эскадрилий, но по численности был значительно меньше довоенного и более мобильным. В этот период немцы усиленно рвались к Ростову, однако наши войска усиленно держали оборону на реке Миус и изматывали живую силу противника. Наш полк принимал активное участие в обороне подступов к Ростову. В начале ноября 1941 г. немцам все же удалось прорвать оборону на Миусе и занять город Ростов. Наши войска отступив за Дон, обошли с юго-восточной стороны город и через восемь дней выбили немцев из Ростова. Немцы через несколько дней после оккупации города решили устроить парад в Ростове по случаю занятия ворот Кавказа. Для этого они подтянули много танков и других войск и разместили их в Аксайском парке. Об этом доложили оставшиеся в городе разведчики. Наша авиация нанесла сильный ночной боевой удар по скоплению немцев в Аксайском парке. Более 40 бомбардировщиков ТБ-3 на небольшой высоте дважды за ночь с Ейского аэродрома нанесли сильные бомбовые удары. И когда через восемь дней наши войска снова освободили Ростов, то очевидцы рассказывали, что очень много было выведено из строя техники и живой силы. Так парад и не состоялся.
   В ясную погоду, к вечеру, когда солнце со стороны Батайска освещает Ростов, с Батайского аэродрома хорошо видны не только здания, а и окна больших зданий в центре города. Мы часто залазили на брустверы капониров и долго всматривались в город Ростов, чтобы увидеть, что там делают немцы.
   На второй день после занятия Ростова немцы в четыре часа дня провели артиллерийскую пристрелку по аэродрому, сделав несколько выстрелов по разным частям аэродрома, а в это время высоко в небе над аэродромом пролетал их разведчик, очевидно корректировал пристрелку. Вечером, после прекращения полетов, мы приведя в состояние боевой готовности самолеты, поехали с аэродрома на ужин, т.к. столовая находится в противоположной стороне от стоянки самолетов, на расстоянии двух километров. Ужинать мы пришли все вместе под командой старшего техника эскадрильи Егорова.  Егоров √ маленький щуплый с неиссякаемой энергией человек. Веселый, жизнерадостный, он представлял собой сгусток юмора. Руководил он механиками полка очень умело, в работе давал механикам полную инициативу, но в то же время зорко следил за работой каждого из нас. Помогал нам больше советами, но если надо было, помогал и делом.
   Придя в столовую, мы сдвинули несколько столов и сели кушать все вместе.  Летчики наши уже заканчивали ужин. Егоров пошел, что-то доложил комэску и пришел к нам ужинать.  Официантка за это время уже частично накрыла наш стол и налила каждому из нас по сто грамм водки. Мы выпили и начали кушать. Это было около девяти часов вечера.  Вдруг начался артиллерийский обстрел аэродрома. Снаряды летели через поселок, военный городок и нашу столовую на аэродром.
   Не знаю, случайно или специально, но один из снарядов угодил в угол нашей столовой и развалил его. Зазвенели окна и посуда. Мы все, как ошпаренные вскочили на ноги из-за стола. Вдруг раздается громкая команда Егорова: ╚Всем сесть на места!╩ Работники столовой, повар, официантки и другие √ все куда-то моментально исчезли. Егоров быстро нашел где-то в кладовой  два чайника, из которых разливали водку, нашел за дверью бочку с водкой, наполнил чайники водкой  и принес за стол. Затем быстро, как кошка перескочил через окно выдачи  на кухню и начал выдавать оттуда порции второго. Мы все изрядно выпили и закусили. Затем по команде вышли из столовой, сели на свою грузовую машину и с громкой песней поехали снова на аэродром. Артиллеристский обстрел аэродрома еще продолжался и снаряды со свистом пролетали над нашими головами на окраину аэродрома, где стояли наши самолеты. Самолеты были все поставлены в капониры и только прямое попадание могло повредить самолет. Не смотря на массированную бомбардировку, все наши самолеты  были целые.  Вскоре ответила наша артиллерия и затем канонада прекратилась с обеих сторон.  Во время проезда по аэродрому нас остановил какой то обросший, небрежно одетый старик, которого мы приняли за шпиона.  Чтобы разобраться, кто он и как попал на аэродром, мы забрали его в машину и повезли к себе в землянку. Старик оказался пьяным, все время ругал нас, всячески обзывая: Тоже вояки, перепугались снаряда, вот мы воевали, это да, и т.п. Позже выяснилось, что он мастер цеха Таганрогского авиазавода, отлично знает наши самолеты и у него золотые руки.  Командование полка назначило его начальником ПАРМа (полевых авиационных мастерских). Через некоторое время, после проверки его досье, и убедившись в его умении работать, ему присвоили звание капитана. Но мне кажется, что у него было старое звание, которое восстановили.
   Так он с 1941 по 1944 год все время перемещался с полком и хорошо ремонтировал самолеты. За это время он получил два ордена и, когда наш полк перебросили из Кавказа под Ленинград, а ПАРМ инженер дивизии  не отпустил на север, он решил уехать своим  ходом, ПАРМом  за нашим полком, его где то задержали, разжаловали и не знаю, что было дальше.
    На второй день после обстрела артиллерией нашего аэродрома, мы вынуждены были перебазироваться южнее, в станицу Кущевскую, где полк находился несколько дней.
    Аэродром в Кущевке находился в 4 км от станицы и представлял собой необорудованное укатанное поле. Личный состав полка размещался в станице и на аэродром ездили машинами. У железнодорожного переезда, при выезде из станицы  обнаружили самолет   ЛА-5, по внешнему виду √ абсолютно целый. Инженер полка дал мне команду привезти этот самолет на аэродром и выяснить причину неисправности.
    Я перевез его и установил, что у него заклинило мотор от недостаточной смазки. Звездообразный девятицилиндровый мотор типа М-85. воздушного охлаждения имел заводской дефект в маслосмазке, что приводило иногда к перегреву и заклиниванию.
   Мне дали документы и команду выписать на армейских складах  новый такой мотор и заменить его в полевых условиях. В это время полк перелетел снова в Батайск. Мне дали в помощь одного младшего воентехника Левченко и пять солдат для охраны самолета. Смена мотора заняла около десяти дней, с учетом подготовки к замене, получения нового мотора со складов в обмен на старый, устройства треноги  для подъема двигателя. После установки нового мотора и его опробования мы вызвали летчика и перегнали самолет в Батайск., где мы окончательно должны были довести самолет до полной боевой готовности.
   При замене мотора  мною была допущена одна ошибка в работе, связанная с работой автоматического регулирования угла атаки винта в полете типа Р-7. В полете при наборе высоты плотность воздуха становится меньше, следовательно для того, чтобы самолет не терял скорость необходимо увеличить угол атаки винта или как мы выражались утяжелить винт.  Увеличение угла атаки винта необходимо при взлете для быстрого набора скорости, однако это дает перегрузку в работе двигателя. В связи с этим работу двигателя на земле или на небольшой высоте и в особенности при посадке самолета категорически запрещено работать с утяжеленным винтом. В полете прибор Р-7 в зависимости от перепада давления и плотности воздуха автоматически поворачивал лопасти винта в нужное положение. Наряду с этим, прибор мог управляться из кабины летчика и вручную. Это вмешательство летчика требовалось при взлете или при увеличении скорости полета самолета. Утяжеление винта создавало большую тягу винта. Разворот лопасти винта производится давлением масла от  системы маслосмазки  мотора, которое поступает через специальные отверстия в конце вала редуктора мотора, на котором монтировался винт.
   В конце вала редуктора по окружности имеется канавка, к  которой подходили отверстия для подачи масла в цилиндр купола винта. Эта канавка в заводских условиях закрывается свинцовой прокладкой, срезанной за-под лицо. При монтаже винта я не заметил эту прокладку и не выбросил ее. При утяжелении винта масло под давлением отжимало прокладку и поступало в цилиндр, давило на поршень и таким образом разворачивало лопасти винта. Обратно масло выжималось лопастями, которые при вращении на больших оборотах стремились возвратиться в первоначальное положение. Для этого необходимо было перекрыть регулятором отверстия. Однако в данном случае масло обратно не могло уходить, так как свинцовая прокладка  прижимаясь перекрывала каналы стока масла. И винт оставался утяжеленным, т.к. масло под давлением оставалось в цилиндре купола винта и лопасти не переводило в обратное положение. С этим я провозился более трех дней  и только когда привезли со склада новый двигатель, для другой машины, я обнаружил прокладку и под ней канавку и только тогда я понял свою ошибку.
   После того, как полк улетел с Кущевской станицы снова в Батайск, я с младшим воентехником Левченко остался в Кущевке для замены двигателя. Нас совхоз выселил с занимаемого полком общежития и перевел на частные квартиры. Я попал к жене начальника милиции станицы Кущевская, а Левченко рядом, по соседству.  Мы прожили там около десяти дней. Станицу я запомнил плохо, т.к. мало ее видел. Однако мне запомнилось другое: какие здесь богатые сельскохозяйственные рынки. Сметана, масло, сало, куры, гуси мед и многое другое. В центре станицы была расположена базарная площадь, окруженная зданиями общественного назначения: поссовет, почта, столовая, школа, магазины. Питались мы с Левченко по утрам завтраками в столовой и часто покупали небольшую крынку самодельной домашней сметаны, такой вкусной и густой, что и ложку не провернешь. Если съешь стакан такой сметаны, то целый день не охота есть. На рынке продавалось много рыбы, раков, соленых арбузов и многое другое.  Я все время себе твердил, что если уцелею, то после окончания войны обязательно приеду сюда жить  в одну из станиц Кубани. Мне очень нравились станицы Крымская и Тимошевская.
    Шел декабрь 1941 года, зима повсюду вступала в свои права. Полк наш находился на Батайском аэродроме и принимал активное участие в боях на подступе к Ростову. Работа механиков по обслуживанию самолетов с каждым днем усложнялась.
    С наступлением холодов, ночью необходимо было прогревать самолеты, укрывать теплыми тяжелыми капотами. Всю ночь приходилось не спать в страхе заморозить самолет, а днем необходимо было обслуживать полеты и так все время.  Примерно в середине декабря полк перебазировался на новый аэродром Половинкино примерно в четырех километрах от Старобельска Ворошиловградской области.
    На новый аэродром в срочном порядке необходимо было перебросить часть технического состава для приема самолетов. В том числе в эту команду был включен и я. Переброску производили пассажирским самолетом устаревшей конструкции типа К-5. В полете на нас напал немецкий истребитель ╚Мессершмидт╩ из числа свободных охотников. Пролетев несколько раз мимо нашего самолета, который шел на низкой высоте, немецкий летчик решил видно поиграть на наших нервах, так как мы были абсолютно безоружны.  Он взмыл вверх и зашел сзади для атаки. Наш летчик спустился совсем низко и начал изменять курс полета. Немецкий летчик настолько увлекся охотой на нас, что сам врезался в землю, а мы благополучно полетели дальше.
    Прилетев на аэродром в Половинкино, мы заметили, что здесь значительно суровей зима, чем в Ростовской области. Изобилие снега затрудняло работу аэродрома, а сильные морозы до 35оС еще больше затрудняли эксплуатацию моторов и самолетов. Полк выполнял задания по сопровождению бомбардировщиков и штурмовиков в районе Изюм √ Барвенковского направления в районы станций Дебальцево, Попасная и др. Не смотря на то, что преимущество в воздухе еще оставалось за немцами, уже началось чувствоваться общее направление сопротивления врагу, начали планироваться вылеты, что облегчало подготовку самолетов, но до полного порядка было еще очень далеко.
   Здесь произошел ряд событий, на которых мне хочется остановиться подробно. В нашем полку был учебно-тренировочный самолет УТ-4. Это такой же самолет, как и истребители И-16, только фюзеляж выполнен двухместным и предназначен для обучения летчиков. Он имел синхронное управление в обеих кабинах для инструктора и курсанта. Этот самолет попросил у нас комиссар сорокового полка и при посадке на аэродром в станице Трехизбенка посадил его на брюхо и поломал часть деталей самолета.
   Командир нашего полка тов. Деревнин командировал меня в Трехизбенку для определения объема ремонта. В случае надобности я должен был направить самолет в ремонтные мастерские, которые находились на аэродроме Острой Могилы вблизи Ворошиловграда. При этом командир полка поставил передо мной задачу только проследить  за ремонтом  самолета, а все необходимые работы по ремонту самолета проделает сороковой полк, т.е. виновник поломки. На этом аэродроме находилась авиационная дивизия и в случае надобности я мог обратиться к инженеру дивизии тов. Лосеву. Я с ним обо всех деталях договорился. По приезде в Трехизбенку я нашел свой самолет лежавшим на окраине аэродрома, в снегу, в конце взлетного поля, далеко от станицы и им никто не занимался.  Аэродром был расположен на поле, представлявшем собой выгон, непосредственно примыкавший к станице. Две стороны этого поля были ограждены домами станицы. В уголке, возле самой станицы находился ПАРМ и стоянки самолетов. Я попросил в батальоне аэродромного обслуживания салазки, сделанные из бревен и трактор и перетащил самолет к стоянке у самой деревни возле одного двора и здесь же расположился на квартире у одной хозяйки, Ночью самолет охранялся караулом из БАО. Самолет я передавал под расписку начальнику караула. Самолет ремонту в полевых условиях не подлежал и я начал оформлять документы для отправки самолета в мастерские.
   На третий день после моего приезда,  утром прихожу на стоянку самолетов, где лежал на животе и мой самолет, смотрю : самолет поднят и стоит на козлах. Шасси выпущены и сняты обе покрышки, стабилизатор, некоторые выхлопные патрубки и ряд других деталей. Начал выяснять в карауле. Кто раскулачил самолет, оказывается все это сделано по распоряжению инженера дивизии тов. Лосева. Три дня я ходил за инженером и просил его возвратить все снятые детали, но он меня избегал и не принимал. Видя такое дело я написал докладную записку на имя начальника особого отдела дивизии, где изложил все подробно и просил его помочь мне в укомплектовании самолета, а вернее в возврате снятых деталей.  Докладную написал в двух экземплярах и просил его расписаться, что он принял меня. Однако он не хотел этого делать, очевидно после разговора с тов. Лосевым, который разыскав меня обещал все вернуть через сутки. Вечером в столовой я узнаю от работников полка, что он завтра в 6 часов утра переезжает на другой аэродром и что полк полностью приготовился к этому. Сложили все манатки на грузовые машины, накрыли брезентом и увязали веревками. Зная, что у меня никакие мастерские не примут  в ремонт разукомплектованный самолет, я ночью украл с автомашин все недостающие детали, которые накануне вечером новые получили с каких то армейских складов. Машины с запасными деталями стояли возле двора, где я находился на квартире. Детали я припрятал в хозяйском сарае. Машины утром уехали на новое место, а я остался один со своим самолетом. Днем оформил направление на ремонт в БАО, погрузил самолет на салазки и трактором отбуксировал на станцию Рубежное в 7 км от Трехизбенки. На станции погрузил на платформу и сопровождая повез в мастерские. Трехизбенка находилась недалеко от Ворошиловграда, однако в связи с тем, что станция Попасная была занята немцами, мне пришлось проделать большой путь,  чтобы попасть в Ворошиловград. Я ехал через Сватово, Купянск, Валуйки, Старобельск, Ворошиловград.  Этот путь занял около 15 дней. В Купянске ночью я попал под сильную бомбежку станции. При налете я выскочил из кабины самолета, который был укреплен на ж.д. платформе, пролез через десяток стоявших на ж.д. путях эшелонов и случайно вскочил в бомбовую воронку. Из теории вероятности я знал, что бомба два раза в одно место не попадает и я прождал там до конца налета. За это время я основательно замерз и пошел в ж.д. будку погреться. Пока я грелся у меня из кабины самолета вытащили матрац, в котором находились мои вещи первой необходимости √ сменное белье и самое главное сухой паек, который здесь в прифронтовой полосе не купишь.  О пропаже моих вещей сообщил мне один мальчик, который видел, кто забрал вещи и назвал мне адрес мальчика, руководившего группой подростков, занимавшихся воровством на железной дороге. Дома я застал мать этого воришки, женщину 37 лет интеллигентного вида. Сына дома не было. Я рассказал матери в чем дело, однако она не была потрясена случившимся и отнеслась к этому равнодушно. Тогда я заставил мать немедленно разыскать сына, а сам остался в ее квартире. Минут через 15 она привела сына, который все отрицал, однако я назвал его фамилию и имя, и сказал, что мне сообщили соседи, которые видели, как он вытаскивал вещи из самолета. Вынув пистолет из кобуры, я пригрозил, что если через 15 минут не будут возвращены все мои вещи,  то по законам военного времени я его имею право застрелить,  а его мать будет у меня заложницей.  Парень тогда сознался, что все вещи он поделил с ребятами, а съестные продукты все съели. Вещи мои он собрал все и вернул, а продукты частично мать компенсировала своими.
   Через несколько дней я прибыл в Ворошиловград, в мастерские, где самолет в ремонт приняли условно из-за отсутствия в комплекте часов. По прибытии  на аэродром и осмотре самолета, я сразу установил, что отсутствуют часы, однако претензия предъявить никому не мог, т.к. мне его никто не сдавал.  По прибытию в полк я доложил командиру полка, что самолет принят условно из-за отсутствия часов. Командир полка сообщил мне,  что часы он снял раньше и забыл отдать мне, когда я уезжал в командировку. Он заставил меня снова ехать в Ворошиловград отвезти часы и получить Акт о сдаче самолета в ремонт. Вторично я не поехал в объезд по большому кругу, а решил преодолеть расстояние в пятьдесят километров вдоль линии фронта.  Это расстояние пришлось ехать поездом, на машине и последние 10 км идти пешком от станции Переездная до станции Горская.
   Горская была небольшая тупиковая станция. Дальше железная дорога была перерезана немцами. Помню утром недалеко от станции я шел мимо посадки в которой было сложено много ящиков с боеприпасами и здесь же в посадке ходили мальчик и девочка лет десяти √ двенадцати. Они собирали сухие ветки для отопления. Вдруг начался артиллерийский обстрел этой посадки. Очевидно немцы знали о снарядах в посадке. Положив с десяток снарядов по посадке немцы стрельбу прекратили. Осколком одного из снарядов тяжело ранена была девочка, которую мы с мальчиком отнесли в станционный поселок, который находился здесь же рядом метрах в трехстах. В это время подошел поезд и я поехал дальше.  При переезде из Лисичанска в Переездную я сел на какую то грузовую машину, которую вел военный шофер. С ним ехали три женщины лет по тридцать √ тридцать пять. Мне показалось, что они были знакомы шоферу.
   Женщины эти ехали с большими мешками продуктов питания (хлеб, сало, картошка и др.). Очевидно где то выменяли или купили. В Переездную мы приехали часов в 10 вечера и шоыфер завез нас в один двор, разгрузил женщин, а сам уехал куда то в другое место на ночевку.  Женщины предложили мне заночевать здесь вместе с ними. Они приготовили жареную картошку с салом, поужинали вместе с хозяйкой, а затем все легли спать покотом на полу.  Я и сейчас поражаюсь мужеством и выносливостью этих женщин, которые в борьбе за существование переносили такие тяжести и невзгоды, что кажется сейчас это абсолютно невозможно.  В зимнюю стужу, пробираясь вдоль линии фронта поездами, которые ходили когда была возможность, в открытой автомашине, а часто и пешком, да еще с такими тяжелыми ношами √ сейчас это кажется невозможным. Однако, вспоминая их даешься диву, они были веселые, много шутили, как будто не было тягот и невзгод военных лет.
    Сопровождая самолет две недели я не мылся и даже часто не умывался. Случалось я часто грелся в железнодорожных будочках и где-то прихватил вшей, которые за несколько дней расплодились в невиданном количестве. Кроме тела они гнездились в воротнике, в шапке, так что их можно было обметать веником. По прибытию на Острую Могилу, я срочно пошел к коменданту и попросил его сделать мне дезинфекцию.
   Комендант приказал снять с меня все обмундироване начиная с верхней куртки и шапки и кончая нижним бельем, а мне выдать все новое, постричь и помыть в бане  и только тогда разрешил мне поселиться в военном городке. Когда я вторично приехал в Ворошиловград, привез часы в мастерские, чтобы окончательно оформить сдачу самолета в ремонт и получить Акт сдачи, я встретил на вокзале одного лейтенанта из нашого полка √ Василия. Выяснив, что поезд в заданном мне направлении будет только завтра в двенадцать часов дня (а сейчас только сем часов вечера), мы решили пойти в кино, чтобы убить время.   В кино мы немного опоздали и в зал зашли,  когда потушили свет. Разыскав свои места мы сели смотреть кино. Рядом с нами сидели две молодые девчонки. Вася говорит мне: ╚Чем такую картину смотреть, лучше б мы пошли поискали себе ночлег пока не поздно, а то придется идти на вокзал и ночевать сидя. Когда кончился фильм, мы не спеша выходим из зрительного зала, смотрим  у входа ожидают нас эти две девчонки. Подходят к нам и спрашивают:
╚ Правда. Вам негде ночевать?╩╩.
Мы говорим: ╚Да╩.
╚Если хотите, пойдемте к нам у нас и переночуете╩.
Мы согласились и пошли с этими девочками. Шли по железнодорожным путям очень долго, около часа. На окраине города, в поселке ╚Комброд╩ во время пути мы познакомились и поговорили с этими девочками. Звали их Оля и Наташа. Девушки рассказали нам свою историю. Они были студентками Киевского института, сами из Житомира. Когда немцы подошли к Киеву территория родителей уже была занята. Они двинулись дальше на восток. У одной из них была тетка в Ворошиловграде и они поехали к ней. Однако тетка куда-то выехала, так как средств к существованию больше не было. Девочки остались в Ворошиловграде, устроились куда-то на работу, а жили у одной одинокой женщины лет тридцати пяти.  Эта женщина на поселке ╚Комброда╩ имела свой небольшой домик и, чтобы не страшно было, приютила этих двух девушек.
   Знакомство с нами девушки завели по двум причинам. Во-первых, они боялись идти из кино домой, т.к. жили очень далеко. Да еще в Ворошиловграде  ╚Комброд╩ славился дурной славой. Там даже в мирное время много было всякого жулья, а в военное √ тем более. Во вторых, им хотелось завести знакомство и переписываться, для того, чтобы сгладить свое одиночество. Но переписки у нас не получилось, так как очень мало друг друга знали.
   Шел февраль 1942 г. В это время меня перевели из механика самолета в техники звена. Это значит, что я закрепленного самолета не имел, а контролировал работу механиков самолетов и помогал им в работе.
   Поскольку я имел более лучшую теоретическую подготовку, чем выпускники военно-технических училищ, командир полка начал меня использовать во всевозможных аварийных случаях для составления технически грамотных актов по поломкам или авариям самолетов,  аварийных посадок самолетов вне аэродромов, списанию самолетов, направлению в ремонт и т.д. Так, по приезду в часть меня ждала уже другая командировка В районе села Ново-Астрахань, в сорока км от Старобельска, а вернее на высоте близ села упал на вынужденную посадку и сильно разбился наш самолет. В воздушном бою, который завязался здесь над селом летчик был сильно ранен, и умер, как предполагали при посадке, т.к. самолет почти до самой земли управлялся и только за несколько десятком метров перед землей потерял управление и свалился.
   Командир полка дал мне большую грузовую машину и пять человек помощников, двух механиков и трех солдат из батальона аэродромного обслуживания и поставил передо мной задачу описать место, где упал самолет, и степень его повреждения. Все, что уцелело на этом самолете, снять и привезти в полк на запчасти, а машину списать, для чего привлечь понятых незаинтересованной стороны из числа местных работников Советской власти. По прибытии на место аварии я проделал всю необходимую работу, снял и погрузил на машину все уцелевшие детали самолета и был готов возвращаться в полк. Однако выехать оттуда мы не могли, так как начались сильные метели, позаносило все дороги и ехать не было никакой возможности. Кроме того стояли сильные морозы. В Ново √ Астрахане, я с двумя механиками поселился в одной избушке по указанию председателя колхоза, а машина с шофером и тремя солдатами √ в другом дворе. Председатель колхоза и бригадир вечером пришли к нашей хозяйке и мне говорят, что они знают, что на самолете имеется спирт и просят меня дать им спирту погреться. Я объяснил им, что спирта как такового у меня нет, а имеется зимняя тормозная смесь, состоящая из 30% глицерина и 70 % спирта и такая же смесь для гидравлического подъема шасси. Они усиленно стали просить меня дать им этой смеси. Я знал, что ее многие пьют, но сам не пробовал никогда. Даже чистый спирт я не любил и никогда не пил, хотя его у меня всегда было очень много. Я слил с бачка эту смесь, посоветовал процедить ее через вату и марлю, чтобы она стала немного чище. Вернувшись к хозяйке, председатель заставил ее нажарить картошки со свиной солониной. И они начали пир. Выпили по паре стаканов спиртовой смеси, в том числе и хозяйка.  Я и мои ребята пить не стали. Председатель колхоза и бригадир удалились домой, а мы легли спать. Часа через полтора хозяйка начала стонать и кричать криком √ е нее сильно болела голова. Говорит, как молотком кто то стучит в виски. И все кричала╩╩: Ой я дурная!╩.
  Я боялся и не знал, чем ей помочь. Думаю, даст дуба, начнут разбираться, и узнают, что я отравил ее смесью. К утру она успокоилась. А немного погодя пришли вчерашние мужики и выпили еще по стаканчику этой смеси в виде опохмелки. Они забрали оставшуюся смесь и ушли куда то по своим делам. Я им рассказал о случае с хозяйкой и предложил вылить оставшуюся смесь, но они буквальным образом отняли ее у меня, приговаривая, что это хорошая штука.
    Я с двумя механиками решил идти в часть пешком. А машину с запчастями и солдатами оставить в селе до прекращения метели и прокладки дороги.
   Расспросив дорогу у местных жителей мы ранним утром вышли в путь по столбовой дороге до Старобельска. Расстояние √ сорок километров. Дорога была  трудная, много снега все время мела поземка и от столба не видно было следующего столба на расстоянии 50 метров. Мы шли около 16 часов. В этой местности очевидно недавно прошли сильные бои, так как в одном месте на протяжении 10 километров валялось много трупов лошадей, побитых телег и разного военного снаряжения. Самое страшное событие в пути, это то, что пройдя половину пути один механик совершенно выбился из сил, сел возле телеграфного столба и не хочет дальше идти. Зная, что он уснет и замерзнет, а меня будут судить за него, я избил его рукояткой пистолета и под угрозой расстрела заставил его идти дальше. Наконец мы добрались до конца города. Часов в 10 вечера постучали в какой то дом, в котором жили старик и старуха и там заночевали. Утром мы не могли пошевелить ногами и у нас в паху повыскакивали шишки с кулак величиной. Хотя до части в Половинкино было 4 км, мы еле до нее добрались. Позже он меня спрашивал: ╚Что было бы, если бы я не подчинился и не пошел дальше, ты бы убил меня или нет?╩. Я ему ответил, что убил бы или оставил, ты бы все равно умер (замерз), но меня в этом случае судили бы за тебя.
    Прошло некоторое время после этого нашего похода, полк выполнял задания по сопровождению бомбардировщиков в район Донецка. В один из вылетов молодой летчик лейтенант Петухов пролетев километров шестьдесят, заявил командиру по рации, что у него барахлит мотор. Командир разрешил ему вернуться на свой аэродром. Однако Петухов почему-то оказался на аэродроме в Миллерово, километрах в двухстах от нашего аэродрома. Командир полка распорядился о переброске меня и другого летчика на аэродром в Миллерово, а Петухова вернуть в полк. В Миллерово, на аэродроме не было никаких самолетов кроме нашего истребителя и одного бомбардировщика СБ-1, на котором производилась замена двигателя. Наш самолет стоял рядом с небольшим домиком, в котором располагались синоптики и посты в НОС (оповещения), как их тогда называли.  Там находилось человек десять молодых девчат (радистки, синоптики и наблюдатели). Командовал ими молодой младший лейтенант. Кроме того, там находилось несколько человек стариков солдат, которые охраняли некоторое аэродромное хозяйство, караулили и отапливали помещение.
   Когда сел на вынужденную посадку наш истребитель, младший лейтенант пошел к железнодорожникам и выпросил шесть литров спирта под видом потребности для самолета, севшего на вынужденную посадку. Вечером в домике устроили пирушку, напились пьяные, не поделили какую то местную красавицу, затеяли драку. В драке летчик случайно выстрелил из пистолета и легко ранил мл. лейтенанта в руку. После этого инцидента, на другой день я прилетел с другим  летчиком, а Петухов улетел в полк. При осмотре самолета и мотора было установлено, что самолет был в полной исправности и летчик вернулся из боевого задания незаконно. По моему мнению он струсил. Случай этот тщательно разбирался в порту с личным составом и были сделаны определенные выводы. На второй день я тщательно осмотрел самолет, опробовал его на земле и передал летчику в полной исправности.
  Летчик вместо того, чтобы запросить у командира полка разрешение на перелет, самовольно вылетел в полк.
         Я вызвал по рации командира полка и доложил ему, что летчик самовольно улетел. Последний выругал меня и грозился строго наказать, однако перелет окончился нормально и меня не наказали.
    В связи с тем, что мне в полку не дали никаких документов в виде командировочного удостоверения, а возвращаться в полк двести километров вдоль линии фронта было опасно, командир полка разрешил мне остаться здесь. Помочь экипажу самолета СБ-1 заменить моторы и затем перелететь вместе с ними в Половинкино. Однако возникла другая проблема, мне не дали аттестата и я должен был питаться где попало. А попросту ходил по столовым воинских частей и в железнодорожную и буквальным образом просил там, как милостыню покушать.  Позже переключился на столовую к девушкам зенитчицам. Так я побирался шесть дней.
   Работая на аэродроме, я познакомился с солдатами из батальона аэродромного обслуживания. От них узнал, что мой самый старший брат Митрофан при приближении немцев отходил  вместе с этими товарищами вглубь страны. Во время отхода заболел воспалением легких и остался в больнице в селе Амвросиевка. В последствии эта территория была занята немцами и о судьбе брата они ничего не знали. В результатае питания здесь почти отходами, у меня заболел живот и начался сильный понос. Хорошо, что я вскоре улетел. Перелет с Миллеровского аэродрома на аэродром Половинкино близ Старобельска мне запомнился на всю жизнь. Летели мы бомбардировщиком СБ-1, который был на ремонте. Перелет мы совершали экипажем в количестве пяти человек: командир корабля капитан Журавлев, я, и три механика, которые меняли мотор на этом самолете. Во время полета экипаж в самолете расположился следующим порядком: Один человек расположился в кабине штурмана, я √ в кабине стрелка радиста и два человека разместились в бомболюке. На самолете снято было все его вооружение в связи с ремонтом. Перелет мы совершали совершенно без охраны. Работая на своем самолете я облил водой свою куртку, и в особенности залил водой рукава, которые не успел высушить до отлета. Во время полета куртка моя замерзла и я не мог в ней двигаться. Сидел как в ледяном панцире. Если бы еще минут десять √ пятнадцать продлился полет, я бы окончательно превратился в сосульку. Когда мы прилетели на аэродром, то я не мог самостоятельно вылезти из кабины и даже не мог стоять на ногах, а также идти. Меня занесли в землянку, дали стакан спирта и начали растирать снегом и только через некоторое время я пришел в себя. Очевидно в связи с этим я не придал никакого значения тому, что случилось в полете. А случилось следующее. После того, как наш самолет взлетел и пролетел некоторое время, к нему в полете подошли с обеих сторон на расстояние размаха крыльев два немецких истребителя ╚Мессершмидт╩. Нам были хорошо видны морды обеих летчиков, которые разговаривали между собой по рации и весело смеялись. Затем летчики показали нам, что они сейчас поднимутся вверх, развернутся, зайдут сзади, загонят нас в землю. Прилетев домой они выпьют и получат кресты. Все это они сопровождали веселым смехом. Мы втроем, командир корабля, механик, который сидел в машине и я, наблюдали за их проделками. Смотрю, наш летчик опустился очень низко, и летит буквальным образом над самой землей перескакивая через провода электропередач.  Немецкие истребители взмыли вверх набирая высоту, одновременно разворачиваясь для захода к нам в хвост. Не знаю, как чувствовали себя остальные товарищи, я же на проделки немецких летчиков совершенно не реагировал? Как будто это меня не касалось, толи потому что опасность не доходила до моего сознания или потому, что сильно замерз. Когда немецкие истребители поднялись вверх, откуда-то появились четыре наших истребителя И-16 и завязали бой с немецкими. Во время боя наши истребители сбили один ╚Мессершмидт╩, а второй улетел в сторону солнца. Погода в этот день стояла морозная, солнечная и тихая. Все вокруг было покрыто снегом ослепительной белизны, так что больно было смотреть с высоты самолета. Снег искрился на солнце и все вокруг было сказочно белым и красивым.
    Наш самолет немного набрал высоту и благополучно полетел дальше в полк, на свой аэродром.  Я не знаю из какого полка был этот экипаж, но почему-то мне на всю жизнь запомнилось лицо командира и его фамилия. Мне кажется и сейчас, через 36 лет я узнал бы его. Каким красивым, стройным и мужественным казался он мне в то время. Бывает же так, большинство летчиков, тех с которыми я воевал и много времени проводил с ними вместе, я почему-то не помню, ни их фамилий и тем более их лиц. Этот же мне запомнился на всю жизнь, хотя я знал его всего одну неделю.
   Работа механика самолета, вообще говоря очень ответственная и тяжелая в военное время,  а еще и в зимнее время, при температуре минус 15, 20, 30 градусов это каторжная работа. Учитывая то, что истребительная авиация во время войны выдвигалась поближе к передовым позициям из-за ограниченного радиуса действия (дальности полета).
    Такие аэродромы подвергались жесточайшей бомбардировке с воздуха и иногда даже обстрелу артиллерии, так что опасность была такой же, как и на передовой линии, только и того, что мы не ходили в штыковую атаку. Но не только в опасности было дело, а дело было в трудностях работы в зимнее время на полевых аэродромах.
    Вот почему все механики не задумываясь ни на минуту желали уйти на передовую с винтовкой в руках. Однако это можно было сделать только через полевой суд и штрафную роту.  Надо было что-либо совершить противозаконное, чтобы тебя судили и отправили к штрафникам.
     Некоторые механики шли на это, но большинство все же не хотели портить себе репутацию. В 1942 г. Верховным главнокомандующим был издан приказ ╚О сохранности кадров механиков, так как за это время было уничтожено много самолетов и начал теряться свободный технический состав. По этому приказу обязали все рода войск выявить наличие авиаспециалистов и немедленно направить в отдел кадров ВВС КА не зависимо от того, какие они должности занимали и чем занимались.
     С этого момента умные и дальновидные командиры авиационных подразделений начали значительно лучше относиться к техническому составу, однако очень много было еще командиров, которые труд механиков никак не оценивали. Такие горе командиры привели к тому, что среди личного состава авиационных частей начал зарождаться антагонизм.  Поводом к этому послужило то, что технический состав перевели на другую норму питания в столовой и начали им отдельно готовить по второй норме. Это сразу же вызвало в экипажах полосу отчуждения между летчиком и механиком, недоверие, неискренность и другие негативные явления. Появилось деление на ╚голубую кровь╩ и ╚черную кость╩. Большинство летчиков стало требовать от командования всех рангов прекратить нелепое неравенство, т.к. это не способствует улучшению боевой готовности части, а, наоборот, ухудшает ее. Многие летчики считали себя жизнью зависящими от механиков и старались всячески проявлять дружеские отношения. Однако в отдельных частях такое наплевательское отношение к техническому составу оставалось до конца войны. Это зависело, в первую очередь от руководства полка и его командира, от того тона, который он задает в коллективе.
   Такая обстановка царила всю войну в нашем 273 истребительном  авиационном полку позже переименованном  в 773 ИАП. Командовал всю войну этим полком майор Деревнин имя и отчество которого я не знаю.
     Деревнин был грамотным, отличным летчиком и хорошим наставником молодых летчиков, однако кроме этих хороших его качеств он обладал многими недостатками. Во-первых он всегда всего боялся. Сам он летал очень мало в тот период, когда на фронтах  проявляли активность немецкие самолеты. Боялся он за летчиков и не только тогда, когда отправлял в полет на задание, но и вообще боялся, чтобы никто нигде ничего не натворил. Боялся он за механиков и  вообще за весь личный состав. За эту боязнь его прозвали авиационным Беликовым.  В полку он вел себя как-то отчужденно и я не помню случая,  чтобы он собрал весь личный состав и непринужденно поговорил с людьми. Он окружил себя небольшим кругом лиц через которых осуществлял все руководство. Это начальник штаба, адъютант, комиссар и командиры эскадрилий. Он не признавал даже инженера полка, своего заместителя по технической части. А о техниках и механиках и говорить не приходится.
     Судите сами, в июне 1941 г. Деревнин в чине майора был назначен командиром полка. Полк прошел большой боевой путь, участвовал в боях на Кубани в районе станиц Тимошевская, Крымская, Уманская, Кущевская, Батайск под Грозным, на Украине : Старобельск, Кабанье, Трехизбенка, Сватово и других. С января 1943 г., был переброшен под Ленинград. Лодейное поле, Видлица, Беломорск, Мурмаши под Мурманском, и Луостари - Кольский полуостров в 30 км от Петсамо. Войну полк закончил на севере в Заполярье, на аэродроме Луостари. За это время командир полка не получил ни одной боевой награды, а также не получил повышения в звании, так и остался в звании майора. Правда, в конце войны он получил орден Ленина за двадцатипятилетие, которое он прослужил в Советской армии. В таком же порядке получали награды остальные офицеры полка. О техническом составе полка в этом отношении не приходится говорить.
   Сняли его с командира полка после окончания войны в августе 1945 г.  Я помню как командир 16 гвардейской авиадивизии делал представление нового командира полка. Выстроив весь личный состав в парадной форме, командир дивизии прочел приказ о назначении нового и о переводе старого командира полка в распоряжение отдела кадров дивизии и назначении его инспектором по технике пилотирования дивизии.
   Командир дивизии, старый и новый командиры полков обошли весь строй, осмотрели весь личный состав полка, распорядились об отпуске низших чинов и в строю оставили только офицерский состав. Командир дивизии был молодой выдвиженец, выдвинулся во время войны, имел звание Героя Советского Союза и много наград.
    Осмотрев личный состав полка и убедившись, что в полку очень мало людей имеющих награды даже из числа летного состава, он прямо перед строем начал ругать старого командира  полка.
   У тебя полк прошел такой большой боевой путь, участвовал в боях на Дону, Кубани, Северном Кавказе, Украине, под Ленинградом в прорыве блокады в районе Беломорска, Мурманска и Петсамо, полуострова Рыбачий и люди не имеют наград. Да и сам ты всю войну провоевал и не получил ни одной награды. Чем занимался твой штаб? Необходимо было после каждой кампании (каждого направления прорыва) представлять  личный состав к наградам. Технический состав награждался орденом Красной Звезды за обеспечение ста безаварийных боевых вылетов. Однако штаб нашего полка документы на награждения не оформлял., т.к. командира полка никто из вышестоящих не награждал, а тот будучи эгоистом не представлял документы на других.
    Шел февраль 1942 г. Полк перебазировался на аэродром станции Кабанье близ Сватово и участвовал в боях Изюмо-Барвенковского направления. Мне на всю жизнь запомнился переезд с аэродрома Половинкино близ Старобельска на аэродром Кабанье близ Сватово. Расстояние, насколько я помню не превышало 70 км. Зима была, как говорится, в полном разгаре,  Стояли сильные морозы 25-30 градусов ниже нуля, а также было очень много снега. Дороги были сильно занесены, и проехать можно было только по основным дорогам и то с глубокими снежными колеями. Часть личного состава срочным порядком перебрасывали на новый аэродром для встречи самолетов. Ехало нас человек 12-15  в крытой грузовой машине под командой начальника штаба полка. Выехали мы под вечер из Старобельска, продвигались очень медленно, так как дорога местами была засыпана поземкой. Проехав километров двенадцать, мы стали замерзать. Сначала было очень холодно, затем постепенно стало как будто бы теплее и мы стали вроде согреваться и засыпать.
    Не знаю, как догадался начальник штаба, однако он остановил машину, буквальным образом вышвырнул нас за шиворот из кузова,  шоферу дал команду уехать километров пять и ждать, Нас же заставил догонять машину одновременно следя за каждым из нас. Часов в одиннадцать вечера мы заехали в большое село Мостки,  которое дорога делила на две части. Начальник штаба решил нас немного согреть, заночевав в этом селе, однако время было позднее и нас побоялись жители пустить на ночлег, так как это была прифронтовая полоса и жители этого села чувствовали себя неспокойно. Таким образом мы вынуждены были ехать дальше  и часам к пяти утра  добрались до домика, стоявшего у развилки дорог в непосредственной близости от города Сватово. В этом домике жили старик со старухой очевидно ухаживающие за дорогой. В домике было очень тепло и, как мне казалось, уютно. Добротный, самодельный, хорошо сделанный деревянный стол, по-над стенкой также добротные скамейки табуретки. Эта обстановка мне напомнила детство, родной дом и родителей. Старики нас хорошо, приветливо приняли. Мы отогрелись, покушали и через несколько часов двинулись дальше  на Кабанье. Если бы начальник штаба не догадался нас согнать с машины, он к месту назначения привез бы вместо нас замороженные сосульки.

    Мне припомнился один забавный случай, произошедший в этот период с одним летчиком из нашей дивизии, фамилию его не помню, т.к. знал его мало, несколько раз встречался в столовой. Так вот этот летчик был отстранен от полетов за то, что при посадке изрядно покалечил свой самолет. Позже ему поручили быть связным от штаба дивизии  с полками, выделив ему для этого самолет ПО-2 (кукурузник). Так прозвали этот тип самолета за то, что он мог садиться где угодно, даже в кукурузе. Этот летчик пролетая как-то в районе Славяно-Сербска перелетел через Северский Донец и углубился на занятую немцами территорию. Покружив на низкой высоте над одной деревушкой и рассмотрев, что деревня почти пустая, летчик вернулся к своим, перелетев через линию фронта. Посадил самолет и подняв пехотинцев, захватил это село. На второй день командование дивизии, которая держала линию фронта в этом районе разыскало этого летчика и вместе с командованием авиадивизии представили документы к награде. Президиум Верховного Совета СССР присвоил ему звание Героя Советского Союза. После этого случая летчику дали боевой самолет и он очень хорошо и храбро летал в июне этого года в боях на Кубани. Я слышал, что ему присвоили звание Героя во второй раз, однако дальнейшей судьбы я его не знаю. Летчик был очень крупного и крепкого телосложения, молодой, красивый. По приказу командования ему в столовой выдавали двойную порцию, т.е. ему выдавали двойной завтрак,  обед и ужин. Носил он красивую большую рыжую бороду.

   В мае 1942 г. Полк перелетел на аэродром  близ станции Глубокая в девяти километрах от Каменск √ Шахтинска Ростовской области. В этом районе полк охранял железнодорожные узлы станции Лихую, Миллерово и другие объекты. Аэродром находился в районе, где речка Глубочка впадала в реку Северский Донец. Он был расположен клином между двумя глубокими оврагами, заросшими большими деревьями. Личный состав располагался на разъезде станции Глубокая, которая состояла из нескольких двухэтажных домов.
   Юго-восточней от действующего аэродрома был сооружен ложный аэродром,  на котором были выкопаны окопы (земляные щели) для личного состава. Стояли фанерные будки тракторов и немного замаскированные ложные самолеты. Аэродром был оборудован огнями для ночных полетов, которые с наступлением частоты зажигались дежурными по аэродрому и горели до тех пор, пока не приближались немецкие бомбардировщики. Затем их выключали. Днем несколько раз пролетал немецкий корректировщик и фотографировал это место, а ночью немцы подвергали бомбардировке ложный аэродром в течение полутора месяцев. Одновременно немцы подвергали бомбардировке станции Лихую и Миллерово, а также город Каменск и другие объекты. В районе Каменск √ Шахтинска в Северский Донец впадала речка Глубочка и это служило ориентиром для полетов немецких бомбардировщиков. Каждый вечер в 21 час большая группа самолетов выходила на пересечение двух рек и затем делилась на две-три группы и шли на бомбежку: одна группа на станцию Лихую, которая была в двадцати километрах от нас, другая на ложный аэродром, а третья √ поворачивала круто на север и шла на Миллерово.
      Наш действующий аэродром настолько был удачно выбран и замаскирован, что немцы в течение полутора месяцев не могли разгадать его местонахождение и вреда полку никакого не причинили. Каждую ночь при налетах и бомбежке ложного аэродрома немецкие самолеты разворачивались над крышами домов в которых мы располагались на ночной отдых.
    Не смотря на то, что ночные бомбардировки не причинили личному составу никакого вреда, бомбардировки в ночное время, регулярно в течение более полутора месяцев, сильно влияли на психику личного состава полка, изнуряли его и делали практически не боеспособным.
    Позже полк перелетел в станицу Ленинградскую, затем в Крыловскую, а еще позже  в Крымскую. В этот период на Кубани шли сильные воздушные бои, немцы рвались к Кавказской нефти (Майкопу, Грозному). Иногда прорывались через перевалы к нефтяным районам Баку.  Полк в течение короткого времени был сильно потрепан, потерял много самолетов и личного состава, хотя и до этого не был укомплектован полностью.
   Масштабы воздушных боев были настолько велики, что в них принимали участие сотни самолетов с одной и другой стороны. Летчики делали десятки вылетов в день. Порой казалось, что бои шли  не за какой-либо плацдарм, населенный пункт или продвижение вперед, а за превосходство в воздухе. Немцы безнаказанно бороздившие небо всей Европы имели летный состав с большим опытом воздушных боев, и не могли смириться с тем, что наши летчики оказывали яростное  сопротивление и постепенно начали отвоевывать первенство в воздухе. По количеству самолетов немцы в этот период имели значительное превосходство, да и по качеству наши истребители И-16 и ╚Чайка╩ уступали немецким ╚Мессерам╩.
    Был такой случай, один наш летчик, небольшого роста, худощавый, по виду напоминал подростка, в воздушных боях сбил немецкого летчика-аса, крупного вида мужчину, холеного, с красивой бородой. Летчик этот был баловнем судьбы: награжден несколькими крестами, имел большой опыт воздушных боев во Франции и других Европейских странах. Подбитый самолет этого аса загорелся в воздухе и летчик выбросился с парашютом на нашей территории и был пленен. При допросе он попросил командование показать ему летчика, который его сбил. Когда ему показали этого младшего лейтенанта, он заявил, что не верит, что его сбил такой тщедушный мальчишка и просил дать возможность переиграть бой. Безусловно, на это никто не пошел, т.к. у наших летчиков и без этого достаточно много работы.
    Особенно большие воздушные бои я наблюдал в районе станицы Крымской, где мы находились в это время. Вскоре полк сильно потрепали немцы, ввиду чего он был направлен на пополнение и отдых в 25 ЗАП, который находился в Аджикабуле. Здесь был большой аэродром и военный городок. Офицерский состав жил в 2-хэтажной гостинице с большими залами, а младшие командиры и рядовой состав √ в казармах. А еще часть жила в больших землянках, которые находились на территории этого же городка. Начальствующий состав полка жил в финских домиках или в специальных домах в городе.
    Аджикабул был небольшой городок, расположенный в 100 км от Баку, вдоль железнодорожной линии. В районе железнодорожной станции имелось несколько одно и двухэтажных домиков европейского типа. Остальные кварталы города состояли из низеньких длинных глинобитных домиков с плоской  земляной крышей. Домики немного заглублены в землю и напоминают наши украинские сараи.
    Средств отопления в этих домиках не было (печек, плит, каминов). В углу комнаты выложена была из камней воронка, где разжигался костер. Над воронкой в крыше была проделан дыра для вытяжки дыма. На эти камнях готовили кушать, пекли лаваш, наподобие  наших украинских ╚перепичек╩ (толстых коржей).  В этих домиках редко топили, очевидно только в зимнее время. А зима там короткая и теплая.  Для приготовления пищи в летнее время служили сооружения на улице, во дворе. В комнатах не было столов, стульев и другой мебели, сидели и спали не полу. В летнее время на сидели на улице, под пологом, спасаясь от комаров. Многие, которые имели возможность, строили сооружения наподобие наблюдательных вышек и там устраивали свой ночлег. Это давало какое-то движение воздуха и спасало от духоты, а главное √ от комаров. Шутя мы говорили, что у комаров не высотные двигатели и они не могут подниматься на высоту, поэтому вышки спасали в ночное время. Надо сказать, что комаров здесь было очень много и они нас изводили не меньше, чем бомбежки.  В жару, когда буквально нечем было дышать, приходилось укрываться простыней или одеялом с головой. Причем натягивать простынь на голову и ноги с таким расчетом, чтобы простыня не касалась тела, иначе комары жалили даже сквозь простынь и одеяло. Некоторые домики уже в то время были переоборудованы на наш европейский лад.
    Летом тут стояла сильная жара, температура на солнце доходила до 50 градусов  и очень тяжело переносилась нами. За март, апрель и половину  мая луга там покрывались зеленью, а за вторую половину мая все там выгорало до корня, оставались только какие-то засухостойкие колючки. Вид у них был не зеленый, а цвета переспевшей или выгоревшей травы, однако они были живы и росли. Летом очень часто шли как мы их называли аджикабульские дожди, т.е. дул сильный сухой ветер и нес песок, так что невозможно было открыть глаза. При чем воздух был настолько накален, что когда тебя обдувало ветром, то казалось, что ты стоишь у костра и тебя обдает пламенем.
    Я уже говорил. Что здесь было много комаров и почти 90% личного состава болели малярией. Вначале в более-менее легкой форме, а позже малярия переходила в тропическую. В момент приступа малярии, в жару 40-50 градусов нас трясло и бил такой озноб, что мы укрывались матрасами и нам казалось холодно. От приема стрихнина мы все стали желтыми, а печень настолько увеличилась, что казалось что мы носим с собой не печень, а камень (тяжесть).
    Полк во время отдыха занимался изучением материальной части. Мы должны были получить американские истребители типа ╚Кобра╩. Технический состав кроме того часто привлекали к обслуживанию самолетов, которые перегоняла группа летчиков-перегонщиков из Багдада (Ирак). Мы их встречали, осматривали, заправляли горючим и передавали боевым полкам на фронт.   Летный состав после изучения ╚Кобр╩ приступил к учебным полетам, сначала в Аджикабуле, позже в Кировабаде, затем в Вазиани под Тбилиси. За это время полк пополнился   недостающим летным и техническим составом и занимался напряженной учебой.
    Кроме того полк нес караульную службу как внутри части, так и городскую гарнизонную ввиду того, что в этом городке не было других родов войск и частей. Офицерскому составу приходилось три раза в месяц быть дежурным по части или нести гарнизонную службу по городу.
    Дежуря в городской комендатуре мы часто устраивали в городе облавы, вылавливая дезертиров. Во время облавы почти каждый раз задерживали много подозрительных личностей подлежащих мобилизации в армию. В основном, это были азербайджанцы, но часто попадали и другие национальности. Большинство задержанных уже были ранее призваны в армию были на передовой и затем под каким то предлогом оказались в глубоком тылу, в глухом месте и даже с оружием. Это были бандиты, занимающиеся грабежом. Как правило они были без документов, скрывали истинный возраст и придумывали всевозможные невероятные истории, оправдывающие их нахождение здесь. По нашему мнению это были трусы, боявшиеся немцев, мародеры, искавшие легкой жизни и другие отбросы общества. Среди них часто попадались женщины, скатившиеся до низости и женщины, попавшие в тяжелое, как им казалось, безвыходное положение, а скорее можно сказать растерявшиеся в жизни. Ввиду этого они шли на любые подлости лишь бы спасти себя от смерти и голода.
   Во время облавы мы разбивали город на кварталы и ночью их обходили, проверяя все дома и закоулки. Подозрительных типов задерживали и тщательно проверяли их документы (паспорта). Не прописанных, скрывающихся от мобилизации или без документов, мы задерживали и приводили в городскую комендатуру, а там уже разбирались, что к чему. Но я должен сказать, что эта акция проводилась довольно лояльно, не строго.
   Однажды нами была задержана одна девица лет двадцати пяти приятной наружности и, как казалось, первоначально скромная и наивная. Задержали мы ее случайно. Она была одета в женскую военную форму офицерского состава. На ней была габардиновая юбка и гимнастерка. Мы думали, что она военнообязанная и, возможно, отстала от части. При проверке у нее не оказалось никаких документов ни военных, ни гражданских. Мы привели ее в комендатуру и решили более тщательно разобраться. Беседовали с ней, а скорее сказать любезничали и были настроены отпустить ее, даже помочь сесть на поезд, который проходил один раз в сутки (Баку √ Тбилиси).
   Спустя некоторое время в комендатуру пришел из железнодорожной милиции товарищ и сообщил, что передали из Баку, что от них сбежала шпионка, ехавшая из Москвы в Тбилиси. Чтобы оторваться от хвоста она будто бы встала на глухой станции и дальше будет пробираться другим путем. По описанным приметам этой шпионкой оказалась задержанная нами девица. Договорились, что мы ее задержим на гауптвахте на несколько дней, как военнообязанную пока установят ее личность.
    Двор, где находилась городская гауптвахта представлял собой небольшую территорию, примерно 15 на 40 метров. По бокам и тыльной стороне она была огорожена глинобитным  забором высотой почти до уровня крыши таких же глинобитных невысоких домиков с плоскими земляными крышами. С улицы двор был огражден помещением комендатуры и жилым домиком, находящимися под одной крышей. Вход в комендатуру был расположен в торце дома, а гауптвахта во дворе, за углом комендатуры, в этом же домике.
    Во дворе было несколько кустарниковых деревьев, а территория двора, заросшая высокими кустами веников, наподобие дерезы, из которой делают метлы.  В глубине двора, на противоположной стороне гауптвахты был расположен примитивно сооруженный туалет, к которому шла протоптанная тропинка среди кустов- веников. В это время караульную службу нес парень лет двадцати двух по натуре скромный и стеснительный. Поздно вечером задержанная попросилась у караульного сходить в туалет. Караульный постеснялся вести девушку в туалет, а разрешил ей самой идти в угол, сам  же стал охранять выход со двора, учитывая, что двор кругом огражден забором. Задержанная будучи опытной проходимицей оценила обстановку и неопытность часового, представилась такой невинностью, что часовой отпустил ее саму.
   Простояв минут сорок  у входа во двор он окликнул ее  и когда она не отозвалась, он побежал в угол, где находился туалет и обнаружил свежие следы на глиняном заборе, через который задержанная сбежала.  Она перелезла в другой противоположный двор, выходивший на другую    параллельную улицу и за эти сорок минут успела далеко убежать. Предпринятые нами попытки найти ее сразу оказались безуспешными. Тогда мы решили, что она не может выбраться из города иначе, как выехать поездом, который будет идти на Тбилиси в 16 часов дня. И мы не ошиблись.  В половине четвертого она появилась на привокзальном базарчике, переодевшись в белую кофточку и завязавшись платком по типу местных женщин с трехлетним ребенком на руках и узелком. Однако, не смотря на маскировку, мы ее опознали и задержали. Как выяснилось позже, сбежав ночью с гауптвахты она забралась на самый край города. Попросившись к одной из наших работниц столовой переночевать и отдохнуть, позже попросила устроить ее на работу и если она не возражает, попросилась жить у нее жить квартиранткой. Хозяйка была русской добродушной женщиной и имела двоих детей. Она охотно согласилась ее приютить и сама рано утром ушла на работу, оставив ее с детьми. Квартирантка узнала, что до ближайшего поезда в 4 часа дня еще далеко. Она хорошо выспалась, покушала, переоделась в одежду хозяйки и взяв маленького ребенка на руки и немного продуктов вышла к поезду.
    План был таков: замаскировавшись одеждой и ребенком сесть в поезд, а затем ребенка оставить в вагоне, а самой поехать дальше. Однако ее опознали и задержали еще до прихода поезда. Ребенка и одежду возвратили хозяйке, а ее посадили на гауптвахту внутри части до выяснения личности. Сделали более тщательный обыск, нашли небольшой блокнот и какие√то сокращенные, как бы зашифрованные записи. Ее передали компетентным органам и что было дальше с ней я не имею понятия.
    При проверке оказалось, что у нее оказались документы на имя Орловой Веры, но не известно, настоящая это ее фамилия или нет.
    В Аджикабуле в период отдыха и тренировки на новой матчасти произошло много  на мой взгляд других интересных событий, которые оставили свои следы в моей памяти навсегда. О некоторых из них я постараюсь рассказать. В один из будничных дней жизни в Аджикабуле я был дежурным по части и в обеденный период регулировал посещение столовой подразделениями, так как столовая была небольшая и прием пищи производили в две смены. В обязанности дежурного входило строго следить за распорядком дня, которым установлена очередность и время каждому подразделению. Особенно большой атаке подвергалась столовая в первую очередь? Поэтому дежурный должен был строго следить за распорядком, утвержденным начальником гарнизона, что я и делал.
    Пропустив первую очередь  в столовую, я стоял на крыльце при входе спиной к закрытой двери. Передо мной толпилось около пятидесяти офицеров, желающих поскорей попасть в столовую. И среди них находилось три человека в морской форме. В это время к толпе подошел один офицер нашего полка и обращаясь ко мне хотел передать мне какое √ то распоряжение, но ввиду того, что толпа шумела, я его распоряжения не слышал. Тогда он начал громко звать меня сначала по фамилии, а потом  по имени. После нашего разговора сквозь толпу пробрался один из моряков в звании старшины. Небольшого роста с большими черными усами и бородой. Он берет меня за рукав, грубо оттягивает от дверей и пытается проникнуть в столовую. Я останавливаю его и даю команду: ╚Кругом! Шагом марш!╩. Однако он еще нахальнее оттягивает меня от двери. Тогда я вызываю  из караульного помещения которое находилось рядом со столовой в финском домике, солдата с автоматом и даю команду забрать старшину в караульное помещение, а после обеда разобраться с ним и посадить на гауптвахту. Когда караульный начал его уводить старшина нехотя повинуясь ему поворачивается и говорит: ╚Ну погоди, Андрей, я расскажу матери как ты меня встретил и накормил╩. И только в этот момент я в морском старшине узнал своего родного брата Петра. Он был самый младший в нашей семье, тринадцатый по общему счету, так как после него еще было двое детей, но они умерли младенцами и десятым, т.е. последним из числа вышедших из детского возраста. Последний раз я видел Петра в 1937 г. Он учился в 10-м классе, а я приезжал в отпуск из Харькова будучи студентом. Затем он закончил 10 классов  и поступил в Пермское военно-морское училище, которое закончил в 1941 г., и попал на фронт. Воевал в Одессе, Севастополе, Керчи, Новороссийске, а также попал еще и в Японию.
     Таким образом я встретился с ним через пять лет и безусловно не мог узнать его, тем более, что у него были большая борода и усы. После того, как я узнал его, я оставил дежурство и на правах хозяина хорошо организовал встречу офицеров нашего полка с моряками. Как выяснилось, Петр был прикомандирован в ЗАП  для ознакомления с американскими самолетами и их вооружением. Он находился здесь уже неделю. Жили мы в одной гостинице. Я видел этих моряков, но не обращал на них внимания. Петр тоже не обращал внимания на меня, т.к. знал, что я войну начал на Западной границе с первого дня. Поэтому он не ожидал меня встретить в этом месте. Через полтора месяца Петр снова приехал в ЗАП, но уже в Кировабад, где находился и я. Однако встретиться нам вторично было не суждено. Его видели мои товарищи на вокзале, когда он уже уезжал в часть.
    Когда наш полк проводил учебные полеты на американских истребителях ╚Кобра╩ в Кировабаде, на аэродроме появился рослый мальчик лет 15-16 , плохо говорящий по-русски. Он несколько дней наблюдал как мы готовим самолеты к полетам, робко приближался к стоянкам самолетов и, наконец, однажды подошел ко мне. И сказал: ╚Давайте я буду Вам помогать╩. Я вначале отказал ему, мотивируя тем, что он не умеет, однако он настойчиво крутился возле меня и старался угодить мне во всем, подать ключи, пододвинуть стремянку, подкатить баллон. При этом он все время угадывал наперед все что мне нужно, как будто читал мои мысли. Мне это понравилось и я разрешил ему помогать мне. Позже уделил внимание и постоянно стал обучать его обслуживать самолет и одновременно знакомил его с инструкцией. Позже я попросил старшину подобрать ему военное обмундирование, правда только летнее, а затем начал кормить его в столовой, сначала незаконно, а затем договорился с начальником штаба полка. Который зачислил его на довольствие.
    Звали мы этого юношу Хасаном и настоящего имени его никто не знал.  Это было летом 1942 г. Через полтора-два месяца мы улетели на фронт, а Хасан остался на этом аэродроме. Он очень сильно привязался ко мне, хотел было ехать с полком на фронт, однако руководство полка почему-то ему не разрешило. Так мы расстались с Хасаном.
     В 1972 г. т.е. через 30 лет я прилетел в Цхалтубо на лечение и на аэродроме близ Кутаиси  вышел из самолета и стоял под плоскостью, спасаясь от изнурительной жары, которая стояла в эти дни в Кутаиси, и ждал свой чемодан. В это время подходит ко мне здоровый, красивый азербайджанец в форме гражданского воздушного флота со знаками различия, крепко обнимает меня и целует. Я отталкиваю его от себя, т.к. у меня сразу родилась мысль, что этот товарищ пьяный, потом убедился, что он не пьян. Тогда я решил, что он обознался.
     Зная, что у меня не было знакомых кавказцев, я был твердо убежден, что этот товарищ что-то путает. Я старался освободиться от него, а он продолжал держать меня в своих объятиях, и одновременно спрашивал, почему я не в форме. На его вопрос я задаю ему встречный вопрос: ╚ В какой форме?╩. А он отвечает: ╚В военной╩.
    ╚Помните лето 1942 г. На аэродроме в Кировабаде мы с Вами встречались и Вы меня прозвали Хасаном╩. Я, конечно, никогда не смог бы узнать этого 16 летнего мальчика в  красивом большом мужчине с черной шевелюрой, фуражкой набекрень, на которой красовалась эмблема Г.В.Ф. Я и сейчас поражаюсь, как он мог меня узнать через 30 лет.
     Мне не удалось с ним обстоятельно поговорить, т.к. подошел автобус и увез всех приезжих в Цхалтубо. Удалось нам выяснить, что с тех пор связал он свою судьбу с авиацией и сейчас работает распорядителем полетов на этом аэродроме. Он убедительно просил меня остаться пока закончит смену, после чего подробно поговорить обо всем, как сложилась судьба.  Мне не хотелось отставать от компании, да и вечером, после 6 часов оформляться в санаторий сложнее, поэтому я уехал автобусом. Так мы расстались вторично и я больше его не видел.
     По окончании тренировочных полетов на американских истребителях  мы перелетели на другой аэродром ближе к фронту, где полк нес охрану нефтяных районов Кавказа.
    Это был самый тяжелый период в жизни нашей страны. Немцы рвались к стенам Сталинграда, к Грозненской и Бакинской нефти. В этот период в моей жизни произошли события большой важности √ в октябре 1942 г. меня приняли в члены КПСС.  Я не был искушен в политике и вступая в Партию руководствовался одним единственным принципом, что моя жизнь тесно связана с Родиной.  Я здесь вырос, дышал этим воздухом и моя судьба должна быть неразрывно связана с судьбой Родины.
    Под натиском немецких полчищ отступая от самой западной границы, я много видел своими глазами: все те неисчислимые бедствия, разрушения и бесчинства немецких оккупантов. Видел разрушенные и сожженные дотла украинские села и города истерзанных ни в чем не повинных детей, женщин и стариков. Мне стыдно было встречаться с гражданским населением, когда мы отступали вглубь страны. Иногда меня брала большая злость на самого себя из-за того что я был бессилен что-либо сделать.
    Я думаю, что  не открою никакого секрета, что в этот тяжелый период войны многие мои товарищи задавали друг другу вопрос: ╚Что будет дальше?╩. Немцы загнали нас на Кавказ и как бы закрыли там. Чувствовались перебои со снабжением и паническое  настроение среди некоторой части солдат и даже офицеров.  Поговаривали об отходе в Иран или Турцию. Никто тогда, конечно, ничего не знал о том, что Турция в тот период выжидала момента прихватить часть Армении.
   Сам для себя я решал этот вопрос значительно проще √ при соприкосновении с немцами я должен буду  вести себя так, чтобы свою жизнь, как говорится, продать немцам подороже, т.е. променять ее на как можно большее число жизней немцев. Об уходе за границу я не думал, считал, что там мне делать нечего. Не буду скрывать, я не был глубоко идейным борцом и сражался с немцами не за идею, скажем как Николай Островский, а за Родину. Я как-то не увязывал в тот период, что Советской власти грозит опасность. Скорее мною руководило чувство обиды за судьбу Родины, которую грабит и разоряет коричневая чума.
    Первое время мною, как и большинством моих товарищей, овладел страх, но не за свою жизнь, а за судьбу родных, близких, знакомых, судьбу сел и городов, т.е. всего того, что я подразумевал под словом Родина. Почему-то часто приходила в голову мысль: ╚Неужели немцы будут купаться в Днепре, где когда-то купались мы, или будут гулять по улицам Харькова, где когда-то будучи курсантом, четыре года расхаживал я, отдыхать в лесу. При упоминании слова Родина у меня перед глазами возникала длинная родительская украинская хата, крытая соломой с низкой ╚СтрЁхой╩ и завалинкой вдоль стены. Хата была расположена на большой усадьбе, тянувшейся метров 200-250  к реке Волчья.
    В большом палисаднике со стороны улицы росло большое дерево ╚райское яблочко╩. Обилие солнца и близость к воде на песчаном грунте очевидно были хорошими условиями для его бурного роста. Это дерево было огромной величины с разлапистыми  ветками. Сколько я его помню, оно каждый год обильно цвело и давало хороший урожай яблок. Яблок было так много, что мы не знали, куда их употреблять. Мать их сушила и зимой варила из них вкусный компот. Поскольку сахара у нас почти никогда не было, мы в качестве сладости  употребляли патоку, которую варили из сахарного  буряка или арбузов.
    В палисаднике у нас росло много мяты, фиалок, маков и роз. Все эти цветы мать собирала, сушила и по своим рецептам использовала как для еды, так и для лечения. Розой заваривала чай, мяту использовала для лечения, семена мака добавляла в тесто.
   В детстве я часто забирался в свежую скирду соломы  и устраивал там себе ночлег. Ложился спать и часами наблюдал за  огромным золотистым диском луны и звездами. Отец и мать рассказывали какую то библейскую сказку о том, что за какие то грехи, неугодные богу, брат брата поднял на вилы. На луне видны были какие то пятна  наподобие человеческих фигур при наличии определенного воображения. Своим таинством поражали мое воображение мириады мерцающих звезд Мог ли я тогда думать, что человечество достигнет таких успехов √ побывает на луне. В такие вечера я поздно засыпал под таинственным светом звезд.
    Все эти воспоминания о прошедшем детстве и уголке, где я его провел, порождали во мне яростную злобу против немцев, однако я бессилен был изменить существующую ситуацию. Гнев нарастал постепенно, так как я с первого дня войны видел ужасы ее. Немцы нагло рвались вглубь страны, опустошая на своем пути все то, что создавалось трудом наших людей. Постепенно шок (страх) проходил и нарастала злоба. В середине 1942 г. я стал часто думать, что моя судьба тесно связана с судьбой Советской власти и, как я уже говорил, по призыву я вступил в ряды Коммунистической партии Советского Союза. К этому времени у меня сложились твердые убеждения в том, что я вырос при Советской власти, другой жизни не знал и не видел,  причем эта власть меня вполне устраивала. В процессе становления Советской власти много было всевозможных недостатков, которые в большинстве своем проявлялись в результате искажения на местах самой сути хороших начинаний. Мне было лет двенадцать, а я и сейчас помню одного старика из соседнего хутора по кличке ╚Крысь╩. Истинную фамилию его, имя и отчество я не помню.  У деда была большая семья и жил он бедно, еле сводил концы с концами. По характеру дед был весельчак и балагур. Умел читать, доставал где-то газету  и носил ее месяцами читая всем. Не смотря на то, что Советская власть для него была мать родная (он явно видел это и сам), дух противоречия не давал ему покоя. Он не со своего голоса молол всякую чепуху на Советскую власть.

Контузия.

   Из Кировобада полк вначале перебазировался  на аэродром Вазиани, а немного позже в Насосную близ Баку. Здесь полк занимался усовершенствованием летной подготовки и одновременно выполнял функции по охране нефтяных районов Баку, т.к. немецкие бомбардировщики начали прорываться через перевалы Кавказских гор в район Баку.  В ноябре 1942 г. я был контужен при бомбежке и попал в неврологический госпиталь города Баку. А вернее сказать это была психиатрическая больница. В ней находилось много гражданских больных, мужчин и женщин психически или как говорят душевнобольных. Госпиталь представлял собой 3-этажное здание Г-образного типа, одну половину которого занимали гражданские больные, которые находились в ней все время.  Вторую √ занимали тяжело раненные или контуженные военные с расстройством нервной системы.
   Я и сейчас не могу вспомнить, как я попал в госпиталь. Полк наш, как будто, стоял в насосной, в то же время часть самолетов и личного состава находилась где-то в районе Грозного или Майкопа, куда и я был направлен с командой. Однако я туда как будто бы не доехал. По пути мы попали под бомбежку, где меня и контузило. Командирован я был, как мне позже говорили, для эвакуации подбитого самолета. Мне же почему то помнится налет на аэродром в Насосной и его бомбежка. С кем я ехал в Грозный, где именно меня контузило и кто меня доставил в госпиталь - я так и не знаю. Бомбежек на аэродромах, на которых находился наш полк, мы перенесли очень много, начиная с первого дня начала войны.
   Контузия была с потерей памяти и травмой позвонка. Пришел в себя я в госпитале на десятые сутки. Впечатление было такое, как будто я проснулся после длительной спячки, при чем меня одного притащили в другое неизвестное мне место. На девятые сутки после того, как я попал в госпиталь, у меня очевидно наступил критический момент. Часов в 10 вечера у меня не прощупывался пульс и меня вынесли в полуподвальное помещение где складывали умерших  в течение суток, а утром один из работников госпиталя складывал на телегу мертвецов и куда-то увозил. Позже я часто наблюдал эту процедуру: как во дворе выносили трупы,  складывали на телегу, закрывали брезентом и куда то увозили.
    В подвале я пролежал ночь укрытый простыней, а рано утром санитары принесли очередную жертву, т.е. умершего ночью больного. Когда открыли подвал, зашли √ я зашевелился и что-то тихо заговорил. Санитары испугались, бросили мертвого и выскочили из подвала.  Затем вернулись, очевидно опомнившись, забрали меня, перенесли наверх и положили в коридоре. Вскоре я попросил пить, мне дали кружку теплого и очень горячего чая, а затем несколько кисленьких мандаринок. Это привело меня несколько в чувство, я стал понемногу соображать и стал просить мандаринок еще, но мне больше не дали. Память ко мне вернулась не сразу. Не знаю сколько прошло времени с момента моего возвращения из подвала, но меня уже перевели в палату и вот однажды утром один плотный, крепко сложенный среднего роста мужчина, стал на кровать и начал вести разговор. Сейчас скажу слово и все превратится в огненную массу, спасайтесь несчастные. Затем начал продолжать с вою речь в другом направлении. Иосиф предал нас и бежал на Урал (в смысле Сталин). В это время в палату вошла сестра или врач. Я обратился к ней с вопросом: ╚Почему его не заберут?╩ Она спрашивает : ╚Куда?╩. Я отвечаю : ╚Куда следует╩.  А она мне отвечает, что он и находится там, где ему следует находиться. Первоначально до меня сразу не дошло сказанное, однако позже я начал размышлять над тем, что если он находится там, где ему следует, то почему я здесь очутился. И только значительно позже до меня дошло, что я нахожусь в психиатрическом госпитале, где все кровати прибиты к полу, окна затянуты мелкой металлической решеткой, вход и выход с этажа всегда на замке. В столовой вся посуда состояла из мягких алюминиевых мисочек, ложек и кружек, никаких ножей. Столы длинные, деревянные, прибитые к полу и такие же скамейки. Все это до моего сознания доходило значительно позже, я не сознавал, где я нахожусь.  Те десять дней, когда я находился без памяти, меня оказывается насильно кормили  в основном манной кашей со сливочным маслом. И сладким чаем.  Этого я безусловна сам ничего не помню, все это мне рассказывали позже.  Как меня привезли в госпиталь, как кормили, как выносили в подвал, и прочее. В процессе выздоровления ко мне прикрепили трех студенток Бакинского медицинского института, которые почти ежедневно занимались со мной. Эти студентки садились ко мне на кровать, доставали свои блокноты, задавали мне массу всевозможных вопросов и что√то записывали.  Первоначально я охотно отвечал на их вопросы: где и когда родился, женат или нет, где мои родители, имею ли я братьев и сестер, какие интересные книги я читал, какие я знаю стихотворения, кто из них троих мне нравится, кого бы из них я предпочел взять в жены и много других вопросов. Просили записать им в блокнот какое либо стихотворение или другое что-либо на память.
    Такие вопросы повторялись много раз, а мои ответы записывались и в последующем сверялись. Так продолжалось до тех пор, пока я не стал им говорить, что они у меня уже все это спрашивали. И я им отвечал. Так постепенно у меня восстанавливалась память.
    Как-то при очередном нашем занятии, которое студентки проводили со мной в разговоре они затронули способность считать и дали мне задание: от ста отнять семнадцать. Дня три я считал лежа в кровати прибегая к помощи пальцев рук и ног. Однако при очередной встрече я говорил очевидно что-то не так, так как они каждый раз спрашивали меня об этом и смеялись. В палате, где я лежал, дежурила одна сестричка азербайджанка, лет двадцати пяти. Она очень внимательно относилась ко мне и как-то предложила мне банку мацони √ кислого молока в виде кефира, приготовленного по-кавказски.  Мне очень понравился этот напиток.  Я договорился с ней, она мне покупала и приносила в госпиталь по пол-литровой  баночке каждый день. Я в свою очередь отдал ей 800 рублей денег, которые были у меня в наличии. Прошло с десяток дней, как я попил этот напиток, и у меня появился румянец на щеках. Сначала небольшие пятачки, а затем они ежедневно разрастались и становились все больше и больше. Дело в том, что я всю жизнь был краснощеким, даже сейчас. В мои 62 года и с моим букетом всевозможных болячек, лицо мое для постороннего чловека кажется ╚кровь с молоком╩ Я считаю, что очень большую роль в жизни играет то обстоятельство, в каких условиях я провел детство. Мое детство прошло хорошо, до 15 лет я рос в деревне над речкой, под лесом. Чистый воздух, почти  первобытный образ жизни способствовали этому. И хотя мы не ели, скажем, канареечное мясо, рябчиков в сметане или другие какие либо деликатесы, но мы ели здоровую, свежую пищу, которую дарила нам матушка природа за соответствующий труд. Трудом можно было добыть все, что угодно. Но вернемся снова в госпиталь.  Я и сейчас очень благодарен той сестричке, которая приносила мне мацони. К сожалению я не знаю ни имени ее ни фамилии. Во время пребывания в госпитале, в период, когда я уже начал соображать, я наблюдал много интересных случаев, которые происходили с душевнобольными. Особенно в той половине  здания, где лежали гражданские больные.
   На третьем этаже был расположен кинозал, где мы вместе иногда просматривали фильмы. Как-то привезли некий фильм и всем ходячим разрешили его посмотреть. Говорили, что какой-то любовный фильм, кажется ╚Первая любовь╩. Перед фильмом показали киножурнал ╚ Разгром немцев под Москвой╩. В киножурнале была показана обработка переднего края линии фронта немецких войск нашей авиацией и артиллерией, а затем пошли танки и матушка пехота. В это время в зале поднялось несколько человек больных и с криком ╚Ура!╩, ╚За Родину!╩, ╚За Сталина╩, ╚Вперед!╩ Кто-то стулом врезал по киноаппарату, который стоял сзади, по середине зала.  Всех этих больных, которые находились в зале, больше часа растаскивали по палатам. Поднялся шум, плач, гам, крик. Фильм так и не удалось досмотреть.
    В госпитале лежал морской офицер по званию, кажется,  инженер-лейтенант. Высокий, стройный, красивый 32-летний мужчина. И, как оказалось, он очень хорошо пел модные в то время песенки. Сестры, которые дежурили в госпитале, часто просили его: ╚Сашенька, ╚Машеньку╩, ╚Андрюша╩ или что√ни будь другое.  И Саша, как заводной, пел. Однажды, после очередного концерта, проведенного Сашенькой, он попросил сестру прийти к нему после окончания дежурства в палату. Она пообещала, но ушла домой. Так повторилось несколько раз. Тогда Саша подкараулил, когда  эта сестра, сменившись должна была идти домой, взял ее на руки, отнес в свою палату и стал раздевать. В это время на помощь пришли две санитарки, скрутили Саше руки, сделали укол и, таким образом, успокоили его.
     В одно время в госпитале на нашем этаже появился мужчина лет тридцати пяти √ сорока. По внешнему виду здоровый, ничем не напоминал больного. Я считал, что это выздоравливающий из другой части коридора, т.е. из гражданской больницы. Этот товарищ все время ходил с какой-то раскрытой книгой и усердно ее читал. Во время завтраков и особенно во время ужинов, когда в госпитале было темно, он помогал сестре кормить тяжело раненных бойцов. В одной из палат лежал на излечении контуженный больной, который все видел и соображал, а вот сказать ничего не мог. При рассказе скажет слово, потом начинает волноваться, заикаться и уже больше ничего не может сказать.
    Со временем больной начал подниматься и на костылях выходить в коридор на прогулку. Так, он часами стоял и наблюдал, как совершает прогулку гражданский больной с книгой в руках.
    Однажды, выйдя в коридор, больной на костылях став к стенке спиной на изготове с костылем в руках долго ждал гражданского больного и когда тот поравнялся с ним ударил его со всех сил костылем по голове так, что даже костыль треснул в одном месте, а сам упал на пол.
    Позже выяснилось, что читающий больной, помогая сестре кормить лежачих больных, заходил в палату, где лежали тяжело больные и быстро поедал масло и манную кашу. А больному мазал немного губы кашей и докладывал, что он покормил. Потом переходил к другому. Оказалось, что этот больной, удирая от немцев, прихватил два чемодана денег, будучи работником банка, и решил скрыться. Его где-то задержали на одной из станций, отобрали чемоданы и начали вести следствие, посадив до выяснения личности. Он начал имитировать сумасшествие и в результате его направили в психбольницу города Баку.
    В госпитале рядом со мной лежал один латыш.  Ему лет сорок было тогда. Однажды он говорит мне: ╚Я чувствую, что ты скоро выйдешь на волю из госпиталя, у меня к тебе есть большая просьба, передать письмо по адресу. Я его уже подготовил. В Москве, в правительстве мой брат работает шофером, возит какого-то большого начальника. Так ты ему передай это письмо. Дело в том, что меня здесь хотят отравить врачи и я не знаю, сколько проживу, но долго не протяну. Я прошу брата срочно забрать меня отсюда. Если конечно успеет он это сделать, т.к. мои дни сочтены. При чем я в этот момент данный разговор принял за чистую монету, так убедительно говорил это мне.
    Дальше он заматывает это письмо в простынь, которую обматывает вокруг себя, одевает сверху пижаму и ведет меня в туалет для торжественной передачи письма.
    Письмо написано очень складно и грамотно, красивым почерком и если не будеш знать. кто его тебе вручил, никогда не скажешь, что его писал душевно  больной человек.
    Этот товариш на кусочках белого ватмана простым карандашем готовил рождественские открытки так  красиво, что все восхищались. Впервые я видел человека, который  мог так великолепно  писать и рисовать. Открытки и надписи на них носили божественный характер в виде надписи ╚С Рождеством Христовым! И др.
    Письмо это я долго возил с собой и оно было у меня, когда я демобилизовался в 1946 г. А потом оно пропало. Я все не мог решить отправить его по назначению или выбросить. Я даже сейчас считаю, что взял тогда грех на душу. Письмо было написано в духе существующего анекдота на эту тему.
    Один такой больной все время ситал, что он пшено и его заклюют куры. Врачи его лечили и все время внушали, что он не пшено. После определенного курса лечения его спрашивали╩: ╚Ну вы тепер поняли. Что вы не пшено?╩.
    Больной отвечает: ╚ Я это давно знаю, что я не пшено, но вы об этом скажите курам, ведь куры-то не знают╩.
    В этом госпитале я наблюдал многие такие случаи и мне сей час страшно вспомнить, какое это несчастье потерять рассудок. Мне кажется,  что таких людей не обходимо искусственно лишать жизни, т.к. жизнь для них лишена смысла.
     Пролежав в больнице полтора- два месяца, я пошел на поправку. И хотя физически я был еще слаб, умственные способности восстанавливались хорошо. Врачи начали готовить меня к выписке из госпиталя. В это время приехал в госпиталь наш врач полка по каким-то делам и поинтересовался состоянием моего здоровья. Он посетил меня в палате, а затем меня отвели в приемную начальника отделения. Это была пожилая женщина лет сорока, интересная, уравновешенная, добрая. Она объявила мне, что меня сейчас заберет  в часть врач полка. Я от радости стал танцевать на месте в кабинете, после чего меня оставили в госпитале еще на неопределенное время. Позже, примерно в январе или феврале в госпиталь опять  приехал врач полка и забрал меня с собой в часть.
       За неделю до того, как приехал вторично врач, врачи госпиталя меня комиссовали под чистую и решили отправить домой. Но так как  Украина была занята немцами, встал вопрос: Куда меня направить? Предложили ехать в Казахстан, в какой-либо колхоз. Я противился, плакал, нее хотел ехать. Будучи пока не в состоянии работать физически, я не мог представить, как я буду жить и на какие средства. Отправка моя затянулась и в это время приехал врач полка, который забрал меня в часть. В части мне дали на 6 месяцев освобождение от работы и я вместо обслуживания самолетов занимался в штабе полка всевозможной перепиской. Затем командир полка предложил мне должность начальника ПАРМа (полевых авиационных ремонтных мастерских). Я категорически отказался и начал понемногу работать по обслуживанию полетов, вначале техником звена, а потом и старшим техником эскадрильи, или как звали тогда ╚инженер эскадрильи╩. В этой должности я и проработал до конца войны.
    В феврале 1943 г. наш полк был переброшен с Кавказа  под Ленинград в район Волхово √ Лодейное поле. В результате  контузии с потерей памяти события происходившие в течение 3-4 лет после контузии очень слабо откладывались в памяти. Затем память постепенно восстанавливалась и притупившиеся события восстанавливались вместе с ней.  Однако период полного провала памяти полностью выпал из поля зрения.
    Я помню маршруты, пройденные полком, отдельные места боев, но многие подробности, в особенности даты: где, когда и в какой местности находились, помнятся очень смутно. По моему мнению они просто не нашли отражения в моей памяти, как это было до контузии.
 
 

На Карельском фронте.

   Итак, как я уже говорил, наш полк, материальная часть которого пополнилась ╚Кобрами╩ и людьми был переименован в 773 истребительный авиационный полк и переброшен из Кавказа под Ленинград на Карельский фронт. В феврале 1943 г. наши войска форсировали речку Свирь в районе Лодейного поля. Это была сильно укрепленная полоса, проходившая по реке Свирь от ладожского до Онежского озера. Кроме естественной преграды √ реки, немцы и финны навели мощный вал оборонительных сооружений: дотов и дзотов и считали их неприступными. Не помню даты, но помню, что с 4-х часов утра началась артиллеристская обработка противоположного берега реки, а затем пехота приступила к форсированию реки. Прорыв был произведен на участке протяженностью 20 км.  Удар, нанесенный нашими войсками, был настолько сильным, что немцы и финны не могли опомниться и не оказывали сопротивления. В панике бежали они на Олонец, Видлицу и Сортавала. На второй день после изгнания немцев наш полк перебазировался на аэродром в Видлицу, где стояли немецкие самолеты. С этого аэродрома полк вел боевые действия.  На этом аэродроме стоял еще полк штурмовиков ИЛ-2 и наш полк сопровождал штурмовики на боевые задания. На этом аэродроме полк находился около 2-х месяцев и снова перебазировался в район Беломорска, значительно севернее Петрозаводска. На аэродроме в Видлице был такой случай.  Нам на аэродром привозили в специально оборудованном автобусе обед, а иногда и завтрак в связи с тем, что боевые действия на этом фронте были очень активными Немецкая авиация проявляла активность в подавлении нашей авиации, делала налеты на аэродромы и наши позиции. Поэтому нашему истребительному авиаполку необходимо было быть начеку в любую минуту суток. С некоторых пор мы заметили, что как только начинаем  готовиться к вылету, как немцы зависают над нашими головами и мы не могли понять в чем дело. Однажды примерно через час после завтрака, в столовую пришел один капитан и потребовал завтрак.  Работники столовой ему отказали, заявив, что все завтраки увезены на аэродром. Капитан этот устроил скандал и говорит, что он начальник штаба такого-то полка и оставлял несколько порций для караула. В этот момент вошел настоящий начальник штаба этого полка, услышал этот разговор, вызвал караул и арестовал этого капитана. В ходе расследования выяснилось, что это был финн √ шпион, который проживал на опушке леса в конце взлетной полосы в заброшенном деревянном сарае. Обыскав сарай, солдаты нашли в сене радиостанцию и сухой паек. Этому шпиону аэродром был виден как на ладони и он видел, когда мы появлялись на аэродроме и  приступали к подготовке к полетам. После этого он по радиостанции вызывал немецкие самолеты для атаки.
    На этом аэродроме, в Видлице, произошел еще один такой случай. В один прекрасный день полк выполняя боевые задания по сопровождению штурмовиков. Командир полка майор Деревнин обычно руководил полетами с аэродрома. В этот день он сделал вылет и был подбит зениткой. Он сел на вынужденную посадку на болото, т.к. в Карелии ровных площадок нет (только болота и леса) в 300 км от аэродрома.
    Личный состав полка начал поиски командира, который на третий день пришел сам в полк и сразу же командировал команду для эвакуации самолета из болота. Старшим этой команды он назначил меня. Команда состояла из 37 человек и двух грузовых автомашин. Нам было отмечено на карте место посадки самолета на болоте. Болото находилось в 4-х километрах от проселочной дороги и 7 километрах от довольно большого озера. Посередине озера находился островок, а на берегу озера √ поляна, на которой были расположены четыре финских деревянных домика. Когда мы подъехали к поляне, то увидели как какой то финский или немецкий гидросамолет сел на озеро, подплыл к островку и высадил 3-х человек. Возле острова была причалена лодка. Самолет, высадив людей, улетел, а люди остались на островке. Островок этот находился от нашего берега в полукилометре. Мы не могли предпринять никаких мер по задержанию этих людей. Решили расположиться в одном из домиков.  Когда зашли в домик, увидели на столе: капусту соленую, картошку вареную и другие продукты. Стояло также несколько бутылок вина. Я выбросил все продукты и разбил бутылки с вином. Оставив машину и 6 человек охраны, все остальные разбились на три группы и пошли на поиски самолета. Договорились, кто найдет √ даст три выстрела из винтовки. Часа через четыре одна группа нашла самолет и мы все собрались к ней, а к вечеру вернулись к домику и узнали, что здесь случилось ЧП. Два моториста из числа оставленных 6 человек пошли в другой домик, осмотрели его и в подвале нашли два ящика вина. Принесли вино в свой домик, открыли бутылки и начали осторожно пальцем пробовать, не отравлено ли вино. Затем перешли на полу-глотки и выждав некоторое время начали пить по настоящему. Потом открыли еще две бутылки и уже без предосторожностей выпили и отравились на смерть. Оказалась одна из трех открытых бутылок была отравлена финнами будучи старшим по команде я предупредил всех чтобы ничего не трогали из съестных продуктов и особенно, вино. Все, что было в этом домике найдено, я уничтожил, а в остальных домиках ничего не делал и не осматривал. В результате √ ЧП.  По приезду в часть меня за это происшествие командир полка хотел отдать под трибунал, но в связи с тем, что все подтвердили, что я категорически запретил что-либо брать из оставшегося в домике и все найденное уничтожил, меня понизили в звании: от капитана √ до лейтенанта. Т.е. я  отделался легким испугом и избежал полевого суда и штрафной роты. После возвращения  с эвакуированным самолетом в часть, полк вскоре перебазировался на более северный аэродром в направлении Мурманска в район Кандалакши. Здесь мы приняли участие в боях на Беломорском направлении, а позже √ Кандалашском.
    Позже полк был переведен на аэродром Мурманск километрах в 17 от Мурманска близ Колы. В этом месте горная речушка Тугома впадала в Кольский залив. С этого аэродрома полк охранял Мурманск и его порт от налетов немецких самолетов и выполнял другие задания.  Надо отметить, что в это время на Мурманском направлении шла позиционная борьба. Немцы были остановлены на горных перевалах в 90 км от Мурманска. Шла, в основном, снайперская война. При всем желании немцев занять северный большой порт Мурманск, это им не удалось. Позже, когда Немцев изгнали из Кольского полуострова и освободили район Петсамо, городок Печенга-Никель, наш полк перебазировался на аэродром Луостари в 30 км от Петсамо. Петсамо √ это северный городишко на рыбачьем полуострове, состоящий из 20-30 домиков. Аэродром Луостари  был самый северный аэродром на материке, построенный немцами. На нем были хорошие ангары и другие аэродромные сооружения. Ангары обогревались центральной калориферной установкой, откуда подавался теплый воздух в цельнометаллические ангары, где температура зимой была 18-20 градусов. Вообще аэродром был большой, хорошо оборудованный сооружениями. Личный состав жил в финских домиках и картонных фанзах, довольно удобных и теплых. Аэродром имел радарные и телевизионные установки. При освобождении аэродрома десант моряков в количестве 45 человек высадился в тылу у немцев, в Петсамо. И быстрым броском напал на аэродром. Немцы в панике бросили около 100 самолетов, все аэродромные сооружения. Летный состав увезли машинами в Норвегию в город Киркинес. Остальные разбежались кто куда. На аэродроме находилось около трех тысяч человек, среди них много немецких, русских, польских женщин, мобилизованных для обслуживания аэродрома. Когда немцы заметили, что моряков очень мало, они вступили с ними в бой. Они заминировали все самолеты и другие сооружения и взорвали их, а затем отошли под напором подоспевших других моряков. Немцы не ожидали  высадки десанта моряков в глубоком тылу и в большой панике бежали, бросая все.
    На этом аэродроме наш полк находился очень долго √ нес службу по охране караванов судов, шедших из Англии в Мурманск с помощью по Ленд-лизу. Эти корабли плыли севернее Норвегии. Наши самолеты эти транспорты встречали далеко от Мурманска у Норвежских берегов и охраняли от немецких бомбардировщиков. На аэродроме стояли два полка: наш и еще один √ морской авиации. На этом аэродроме мы находились до конца войны. Пробыв на нем более двух лет, отсюда я и демобилизовался в марте 1946. Войны, как таковой мы не ощущали задолго до ее окончания, т.к. Финляндия объявила о выходе из войны на стороне Германии и объявила ей войну. Немцы вынуждены были покинуть территорию Финляндии. Полк же по-прежнему выполнял функцию сопровождения транспортов.
    Весь этот период я работал старшим техником эскадрильи и занимался с механиками самолетов тщательной подготовкой самолетов к полетам, а личный состав летал в море на сопровождение транспортов.
    Будучи еще на аэродроме в Видлице, командир полка командировал меня из под Петрозаводска в город Иваново, где стоял запасной полк и куда поступали американские самолеты истребители ╚Кобра╩. Я должен был принять от американцев самолеты для своего полка, которые  поступали через Дальний Восток. Я прибыл в феврале, отобрал десяток самолетов. Ко мне прилетели летчики и забрали эту партию. Так повторялось несколько раз. Однажды я выпустил партию самолетов и через день получил телеграмму от командира полка: ╚Эвакуировать самолет, который сел на вынужденную посадку в 70 км севернее Ярославля. Я поехал в Ярославль, обратился к коменданту города, какому то генералу, оказать помощь в эвакуации. Генерал дал мне 3 человека из команды аэродромного обслуживания и распоряжение воинским частям и работникам советских органов оказывать мне всяческую помощь, в том числе и в питании команды. Я поехал узкоколейкой в Некрасовский район, поселок Профинтерн, где обратился в поселковый совет. Они помогли мне подъехать на  подводе к месту падения самолета в 40 км от Профинтерна. Самолет упал на поле, в 4 км от деревни, названия которой я не помню. По прибытии, я осмотрел место падения самолета. Самолет был посажен с убранным шасси на брюхо на снежной поляне. Внешне самолет был мало поврежден, только нижняя часть была помята. По правилам я должен был составить Акт осмотра внешних повреждений, как упал, сколько прополз по земле и описать все показания приборов и ручек управления  самолетом.
    Я взял председателя сельсовета,  председателя колхоза и летчика (он находился до моего приезда в деревне) и в их присутствии составил акт. При описании положения ручек я наткнулся на пятиходовой кран, который был в промежуточном положении. Дело в том, что самолеты были оборудованы подвесными бензобаками, которыми после взлета все пилоты пользовались в первую очередь, вырабатывая из них бензин. Затем, краном переключали на основные баки. Пори переключении летчик не довел кран до фиксирующего положения, а оставил его в среднем положении. В результате бензин был перекрыт и самолет стал терять скорость, а мотор захлебывался и останавливался. Летчик сообщил, что у него барахлит мотор и он садится на вынужденную посадку. Таким образом, в результате халатности летчика самолет был разбит. Создалось щепетильное положение: самолет готовил и выпускал в полет я, и за исправность двигателей отвечаю я. Если указать истинную причину  вынужденной посадки √ летчика будут судить за халатность.  Я,  зная о заводском дефекте двигателя, приписал в акте этот дефект и вывел из под удара летчика. Когда осматривали с комиссией самолет и дошли до бензинового крана, летчик понял свою ошибку, побледнел и стал заикаться. Члены комиссии это поняли по его виду и начали спрашивать меня, что с ним произошло. Я сделал вид, что ничего не понял.
    После этого я приступил к эвакуации самолета с места падения в ремонт. Для эвакуации я должен был разобрать самолет,  отсоединить от него плоскости (крылья) и другие крупные детали уменьшив его габариты. В бензобаках, которые находятся в плоскостях находилось около 500 литров бензина. Я его должен был слить на землю или куда либо. Я попросил у председателя колхоза (женщина лет 30) две бочки  по 200 л, слил в них бензин и передал безвозмездно на нужды колхоза. Оставшиеся 100 литров я раздал колхозникам, которые приходили с бутылками, бидонами, горшками. После эвакуации самолета я возвратился в Иваново и снова принимал самолеты, а летчики прилетали и забирали их. Так это тянулось до мая 1944 г. Затем я возвратился в полк на фронт. Месяцев через пять после возвращения в полк, меня вызвал старший лейтенант госбезопасности √ начальник особого отдела и говорит:
╚Ты там то и там то был?╩
╚Был╩ - говорю.
╚Расскажи все по порядку, как ты эвакуировал самолет, как разбирал, все подробно до мелочей. Я рассказывая дошел до бензина, он мне говорит: ╚Расскажи подробнее, сколько его осталось, куда ты его дел. Я ему рассказал. Оказывается, председатель колхоза решила, что этот бензин я подарил ей и весной погрузила на машину бочки, повезла в Ярославль на рынок и начала продавать. Ее там прихватили: ╚Где взяла?╩. Она заявила, что я ей продал его. Меня разыскали и за горло и если бы я не доказал, что не продавал √ мне бы не сдобровать, получил бы тюрьму. Со мной были два моториста с Ярославльского аэродрома, которые подтвердили, что я бензин передал безвозмездно. Так закончилась эта история.
    Будучи еще в Видлице, на аэродроме, я в один прекрасный день выпускал для сопровождения и прикрытия взлета штурмовиков ИЛ-2 эскадрилью истребителей. При этом я попросился на ИЛ-2 стрелком-радистом к одному командиру звена ИЛов. В этот период немцы в этом районе не проявляли особой активности. Мы полетели на задание, где ИЛы штурмовали позиции немцев. При возвращении нас сильно обстреляли зенитки и одна попала в фюзеляж нашего самолета. Меня осыпало мелкими осколками, которые попали в мякоть груди и правый глаз.  Этот металлический осколок пробыл в глазу более 10 дней. Никак не могли найти специалиста √ окулиста, который мог бы вытащить этот осколок. Затем осколок удалили амбулаторно.
   Позже через год или полтора я заметил, что безболезненно теряю зрение. Обнаружил это во время учебной стрельбы с пистолетом. Так как внешних изменений глаза не наблюдалось, наш полковой врач не верил мне, что я теряю зрение, и прямо заявлял, что я придуриваюсь. Это довело до того, что зрение в глазу осталось 0.03%.
    В связи с этим он направил меня в Мурманск, в глазную больницу. Я прошел там комиссию и с результатами вернулся снова в Видлицу. Это было летом 1945 г, а в ноябре 1945 г. меня направили в окружной госпиталь города Архангельска. Там меня комиссовали и отправили снова в часть. С ноября 1945 г. до марта 1946 г. я в части ждал приказа о демобилизации.  В марте, наконец, я был демобилизован и вернулся на гражданку.
После демобилизации.
  После демобилизации я приехал к родным в село Б. Михайловка. Немного погостил там. Поехал в город Днепропетровск, где Горком партии направил меня на работу зам. директора завода авиационных приборов. Дали мне в общежитии комнату и я приступил к работе, еще толком не оформившись в отделе кадров. Так как я на гражданке не работал ни одного дня,  и не знал ничего о взаимоотношениях между предприятиями, я, конечно, испугался даже самого слова зам. директора. Поэтому работу я бросил. В Днепропетровске я встретил одного друга  из нашей деревни Мишу Касьяненко, который перед войной окончил Бердянский двухгодичный педагогический институт и агитировал меня поступить в Днепропетровский государственный университет на филологический факультет. Вначале мы с ним поступили на подготовительные курсы, а затем поступили в университет. Прозанимавшись три месяца, я не выдержал голода и оставил университет.  Кроме того,  мне необходимо было лечить глаз. Была необходима операция и я услышал, что в Донецке работает ученик Филатова профессор Копп. Доктор медицинских наук Исидор Филиппович Копп внес многое в теорию и практику пересадки роговицы глаза. Работая первоначально в опорном пункте института академика Б.П.Филатова в Запорожье, а после войны в Донецком медицинском институте. Профессор Копп за 35 лет своей творческой деятельности сделал несколько сот глазных операций, опубликовал десятки научных работ.
    Поэтому я приехал в Донецк,  лег в госпиталь инвалидов войны, где мне профессор Копп сделал операцию. В Донецке до армии я учился и работал до 1936 г., затем уехал на учебу в Харьков.  У Миши Касьяненко отец работал директором элеватора на станции Просяная, так что продуктами Миша был вполне обеспечен. Ему отец привозит чувал муки и полкабана и Миша живет себе на здоровье. Я же будучи инвалидом войны получал  пенсию 500 руб. в месяц, а буханка хлеба стоила 100 руб.  Поэтому мне было очень трудно прожить на эти деньги. Если бы я был здоров, я бы мог подрабатывать  разгрузкой вагонов или другими физическими работами.  Но подымать тяжести по состоянию здоровья я не мог. Миша в армии во время войны служил в десантных войсках, тоже был ранен, но легко : немец чиркнул ему по шее ножом, оставив шрам на полшеи.
 Я точно не помню, но мне кажется, что он окончил университет и работал на станции Просяная директором школы. После Днепропетровска я больше его не встречал. Мы с ним сняли квартиру и жили у одной старушки и Миша меня уговаривал не оставлять учебу в университете. Говорил, будешь питаться со мной. Отец прокормит нас двоих. В этой квартире жила еще одна учительница на три года старше меня.  Она очень хотела, чтобы я остался учиться в университете и предложила мне перейти к ней на квартиру жить безвозмездно. Квартира эта была 4-х комнатная, а в одной изолированной комнате жила эта учительница. Я отверг все эти предложения, бросил учебу и уехал в Донецк.
   В Донецке в мае 1946 г. я лег  в госпиталь инвалидов войны, где мне была сделана операция на правом глазу.  Глаз по сути уже тогда был слепой, а операцию произвели только для того, чтобы облегчить боли, которые возникали у меня при приступах, которые вначале происходили редко. А затем стали повторяться все чаще и чаще.
    В связи с тем, что послевоенный 1946 год был тяжелым, я, имея 2-ю группу инвалидности, вынужден был искать работу. Сначала с мужем моей сестры работал на прокладке водопровода в частном доме на улице Оранжерейной ниже крытого рынка. Затем устроился в инвентар- бюро и производил переоценку оставшихся зданий как государственных, так и частных. И надо сказать, что это была хорошая работа, но я почему-то, проработав лето, оставил ее, хотя я понравился руководству и мне обещали большое будущее в этом деле. Работа заключалась в обмере и описании зданий и сооружений города. Заносился на бумагу эскиз плана здания, указывались его размеры, год постройки, из каких материалов сделан, делалась оценка износа и по этим данным определялась стоимость зданий и сооружений.
    В сентябре 1946 г. я поступил на работу в Сталинскую межобластную контору Главснаба Минуглепрома СССР. Одновременно поступил на 2-х годичные курсы по планированию снабжения, организованные Харьковским институтом, готовившим плановиков экономистов для предприятий, занимающихся материаловедением. Окончил эти курсы и кроме того годичные курсы, организованные Главуглеснабом МУП СССР по материаловедению  на что в обоих случаях получил соответствующие дипломы.
    Одновременно работал инженером отдела комплектации пусковых, реконструируемых, восстанавливаемых и вновь строящихся шахт Минуглепрома СССР. Позже я стал старшим инженером импортного отдела. В 1954 г. был переведен на работу на вновь организованное Министерство угольной промышленности УССР на должность старшего инженера отдела оборудования и запчастей. Проработав в Министерстве 2 года перешел на работу в комбинат ╚Донецкуголь╩, т.к. комбинат мне обещал выделить квартиру в которой я очень нуждался. Итак, с июля 1956г я стал работать в комбинате Донецкуголь начальником отдела оборудования. В декабре 1960 г в связи с организацией отдела комплектации при комбинате ╚Донецкуголь╩ меня назначили начальником этого отдела, утвердив штат 22 человека. Отдел состоял на 70% из инженеров √ угольщиков, а остальные были техники. Этот отдел просуществовал до декабря 1970 г. В связи с реорганизацией отдел был переведен и подчинен управлению капитального строительства комбината. В связи с тем, что состояние здоровья моего значительно ухудшилось, я не согласился на это повышение, т.к. там необходимо было мотаться по заводам, а я не мог нормально ездить в легковом транспорте. И мне предложили пост начальника планового отдела управления материально технического снабжения (УМТС) комбината ╚Донецкуголь╩, где я и проработал до ухода на пенсию в 1973 г.
    На пенсию я ушел на 56 г. жизни как инвалид войны II группы в связи с резким обострением фронтовых болячек. При контузии я получил травму позвоночника. В общей сложности я проработал 39 лет и 8 месяцев с учетом 12 лет армии. Оказавшись на пенсии я занялся исключительно восстановлением здоровья. Бег трусцой, зарядка, упражнения йогов, ежедневные хождения по 10-14 тысяч шагов (8-9 км). Одновременно следил за питанием. Это привело к значительному улучшению моего здоровья. Через пару лет я начал в летний сезон наниматься на работу в пансионат ╚Нептун╩ комбината ╚Донецкуголь╩, на уборку пляжа, или как меня в шутку называли ╚директором пляжа╩. Каждое лето в течение 4.5 месяцев я проводил время на пляже пансионата, на берегу Азовского моря (БАМе).  В пансионате зелень, исключительный микроклимат с морским йодистым запахом. Это благоприятно отразилось на моем здоровье. Кроме того ранней весной и осенью я брал путевку и ездил на курортное лечение. Много раз принимал радоновые ванны (10 раз в Цхалтубо, Хмельницке три раза, Ватутино, Александрии и др.). Начиная с 1947 г. я ежегодно ездил на курортное лечение любым способом: по путевке, дикарем, с женой, сам. Это все поддерживало состояние моего здоровья. И я будучи инвалидом полностью выработал свой трудовой стаж и заработал  хорошую по тем временам пенсию 152 рубля в месяц.
 
 

  На этом месте прерываются записи моего отца. Умер отец от инфаркта в 1990 г. Похоронен на кладбище, на Донецком море.